Ens philosophans (Рецензия Ольги Балла, «Дружба народов» №9/2024)
Весь этот обзор обязан своим существованием самой первой его книге. В ней важно даже не то, что она — о чтении. Чтением как таковым внимание автора на самом деле не ограничивается и захватывает также и такие лишь внешне прикосновенные к нему области, как коллекционирование книг — причём и в качестве бумажных объектов, и, что, наверное, реже, но зато ближе к основной теме, — самого факта их прочитанности (то есть независимо от того, на бумаге ли, с монитора ли прочитана книга и остаётся ли она при этом у прочитавшего). Самое же интересное — то, что чтение рассматривается в ней в качестве философской практики.
Вот! вот оно!! — воскликнул внутри себя автор этих строк, поразившись неожиданности такой постановки вопроса, но более всего — богатым возможностям концепта «философская практика».
То есть можно было бы — как вообще-то вначале и замышлялось — сделать обзор книг, посвящённых чтению (как культурной форме; тому, что оно делает с человеком на разных уровнях от социальных связей до процессов в мозгу и т.п. Всё-таки мы это непременно сделаем, потому что стоит только придумать тему, и книги собираются вокруг неё сами. Только чуть позже). Но оказалось, что куда интереснее и плодотворнее задаться вопросом: а какие ещё мыслимы философские практики (помимо, разумеется, такой очевидной, как занятия философией в академических рамках и за их пределами)? Какую практику вообще стоит считать философской и как она при этом устроена?
Как и следовало ожидать: стоило задаться вопросом, как книги немедленно начали предлагать свои ответы на них — только лови и осмысливай. Послушаем же, что они отвечают.
<...>
Совместная, соавторская книга Михаила Эпштейна и Сергея Юрьенена автобиографична (а в случае глав, написанных Эпштейном, — ещё и автофилософична), подобно предыдущей их совместной книге — «Энциклопедия юности», разве что внимание в ней организовано принципиально иным образом: если «Энциклопедия…» строилась по словарному принципу — в алфавитном порядке и каждая из её словарных статей посвящена была одному из ключевых понятий или слов, связанных с юностью (авторов), то эта, новая, посвящена пиковым, самым-самым сильным — а потому и ключевым — переживаниям чего бы то ни было: преступного намерения (так!), алкогольного опьянения, спонтанности, иностранности, младенчества… Важно: тут, как говорят соавторы в предисловии, описываются переживания не просто наиболее сильные, но те из них, что достигают в своей силе «концептуальной чистоты» и означают вследствие этого поворотные моменты жизни, после которых та — в каком бы то ни было отношении — уже не могла оставаться прежней. Точки смыслопорождения. Что интересно и особенно: не само смыслопорождение, но то, что делает его возможным — а то даже и необходимым.
Значит — речь идёт о предприятии, по существу, философском: об осмыслении устройства человеческого опыта. Опыта вообще, любого.
(Отнести книгу к философии будет, однако, огрублением: в той же — неминуемо неполной — мере она должна быть отнесена и к художественной словесности, и к нонфикшну, — самое же правильное, кажется, причислить её ко всему этому одновременно, ухватившись за спасительное слово «эссеистика».)
Авторы, конечно, выстроили выявленные ими кульминации в систему, в соответствии с которой и разбили книгу на разделы. Такое устроение книги выглядит более проблематичным, чем безотказное алфавитное (зато в самом этом делении уже есть антропологическая концепция, от которой алфавит свободен): согласно этой системе, кульминации мыслимы «роковые», «экзистенциальные», «романтические», «моральные», «идейные», «народные», «исторические», «религиозные», «символические», «литературные», «креативные» и, наконец, «финальные». Понятно, что тут возможно всласть спорить о тонкой дифференциации, например, между «роковым» и «экзистенциальным»; но во всяком случае понятно, на какие смысловые области авторы делят человеческое существование. В иерархию эти области в данном случае почти не выстроены (нет никаких поддающихся чёткой формулировке причин тому, что, скажем, «идейные» кульминации оказываются впереди «религиозных» и «символических», а «романтические» опережают «моральные»; но есть некоторая логика в том, что открывается этот список кульминациями «роковыми»: они, кажется, — кульминации, то есть переломные точки par excellence; а замыкают его кульминации, названные «финальными»). Кстати, конкретные кульминации, по крайней мере, некоторые из них, тоже могут быть без особенного сопротивления перемещаемы из одной ячейки в другую или, скажем, размещены в нескольких сразу. По всей вероятности, так устроено хотя бы уже затем, чтобы не давить живое системой. Но не только: такая нестрогость открывает возможности доработки предложенной системы, разращивания её в разные стороны (кстати, сразу же приходит на ум эпштейновская — здесь же, в «Кульминации замысла» среди «креативных», описанная! — Книга книг, «расширяющаяся вселенная мысли». Это вообще любимая модель его мыслевоображения; по этой модели Эпштейн выстроил и «Проективный словарь гуманитарных наук»[4], где, по собственным его словам, более четырёх сотен созданных им самим понятий «в разных дисциплинах» образуют такую вселенную, «пересекаясь и перекликаясь». Здесь ведь происходит нечто очень родственное: только в данном случае стоило бы, пожалуй, говорить о расширяющейся вселенной человеческого опыта).
С «Энциклопедией юности» эту книгу роднит не только автобиографичность и автофилософичность (это, в конце концов, родство вполне поверхностное), но именно открытость: каждая из здешних ячеек растяжима, подобно алфавитной, до бесконечности и способна бесконечно же заполняться. Они и так-то заполнены неплотно: каждый из авторов (а заполняют каждую ячейку они всегда оба) то всего-то две кульминации туда положит: скажем, в «идейные» Юрьенен — только кульминации «обиды» и «одиночества» (читатель сразу думает: уж обиду-то и одиночество не отнести к кульминациям экзистенциальным? — а это всё потому, что и ячейки подвижны, и содержание их), а то вдруг все шесть! — Эпштейн среди «символических» размещает кульминации и жизнестойкости, и владения собой, и веры в государство (а её — отчего бы не в «идейные»?), и цвета, и спортивных страстей, и сладости (а Юрьенен в той же смысловой нише опять обходится двумя: нумизматической и кульминацией боя). Но это всё для того, чтобы возможно было заполнять снова, и снова, и снова…
Не говоря уже о том, что сам список предложенных типов кульминаций наверняка тоже не исчерпывающий и взывает к доработке и расширению. Во всяком случае — это не только превесьма захватывающее чтение. Да, это можно читать и как просто литературу — художественную, особенно те части, что написаны Юрьененом, у него очень сильна беллетристическая компонента, практически лишь она одна и есть — да разве ещё автобиографическая рефлексия; ему интересен — да, во многих типических чертах, продиктованных временем, средой, социальной ситуацией, собственным темпераментом, наконец, — один-единственный случай: свой собственный, сфокусировавший в себе много-много пронизывающих его время и среду лучей — и всё-таки резчайше-индивидуальный. Эпштейн же — что и называю я автофилософичностью — посредством собственного, никак не менее индивидуального случая стремится выявить общечеловеческие черты, устройство человека как такового, увидеть свою единственную жизнь как путь к пониманию этого устройства. Это ещё и надёжно сплетённая сеть, пригодная для накидывания её каждым читателем на свою жизнь и выявления таким образом собственных её смыслов, которые так или иначе в предложенные ячейки помещаются. Это инструмент, тяготеющий к универсальности.
По полном же прочтении книги понимаешь ещё и то, что она наводит на очень важную мысль, бросающую свет на всё ныне обозреваемое троекнижие в целом, — и некоторая намеренная читательская безответственность даже позволяет эту мысль сформулировать. Вот она: очень похоже на то, что любая практика — но и не обязательно систематическая практика, это может быть и единичное, пиковое, «кульминационное» состояние — способна быть понятой — и осуществляемой — как философская. То есть — как концентрирующая человека вокруг самых главных вопросов, предшествующих всем его персональным координатам (пол, возраст, этнос, социальный статус…) и помогающая если и не найти на них ответы (тем более — окончательные, уж это вряд ли), то, во всяком случае, с некоторых незаменимых, только изнутри этой практики доступных сторон к этим ответам приблизиться. Ну, по крайней мере, увидеть сами вопросы (как, например, границы и взаимоотношения между «своим» и «чужим» в случае читательской практики). О переживаниях же кульминационных мы вправе сказать, что они резко и тем более властно ставят человека перед такими вопросами, заставляют их увидеть — и отпускают его уже с новыми ответами. По крайней мере — с возможностью их.
Практики — и состояния, достойные названия философских, — это то, что проблематизирует, ставит под вопрос человека как такового. То, что с помощью единственных, незаменимых жизненных обстоятельств человека показывает ему надындивидуальное, общезначимое.
Однако не то же ли относится и к (практикуемой человеком) жизни в целом? Она это тоже умеет.
Человек — ens philosophans, существо философствующее, и философствует он не головой только (это — частный, особенный и, может быть, не такой уж важный случай), но — всем собой в целом (и телом, да, как мы читали у Эпштейна). А сделает он из этого философию в её академическом или вообще так или иначе культурно устроенном варианте или нет — совершенно неважно.
Источник: Дружба народов, №9/2024
Вот! вот оно!! — воскликнул внутри себя автор этих строк, поразившись неожиданности такой постановки вопроса, но более всего — богатым возможностям концепта «философская практика».
То есть можно было бы — как вообще-то вначале и замышлялось — сделать обзор книг, посвящённых чтению (как культурной форме; тому, что оно делает с человеком на разных уровнях от социальных связей до процессов в мозгу и т.п. Всё-таки мы это непременно сделаем, потому что стоит только придумать тему, и книги собираются вокруг неё сами. Только чуть позже). Но оказалось, что куда интереснее и плодотворнее задаться вопросом: а какие ещё мыслимы философские практики (помимо, разумеется, такой очевидной, как занятия философией в академических рамках и за их пределами)? Какую практику вообще стоит считать философской и как она при этом устроена?
Как и следовало ожидать: стоило задаться вопросом, как книги немедленно начали предлагать свои ответы на них — только лови и осмысливай. Послушаем же, что они отвечают.
<...>
Совместная, соавторская книга Михаила Эпштейна и Сергея Юрьенена автобиографична (а в случае глав, написанных Эпштейном, — ещё и автофилософична), подобно предыдущей их совместной книге — «Энциклопедия юности», разве что внимание в ней организовано принципиально иным образом: если «Энциклопедия…» строилась по словарному принципу — в алфавитном порядке и каждая из её словарных статей посвящена была одному из ключевых понятий или слов, связанных с юностью (авторов), то эта, новая, посвящена пиковым, самым-самым сильным — а потому и ключевым — переживаниям чего бы то ни было: преступного намерения (так!), алкогольного опьянения, спонтанности, иностранности, младенчества… Важно: тут, как говорят соавторы в предисловии, описываются переживания не просто наиболее сильные, но те из них, что достигают в своей силе «концептуальной чистоты» и означают вследствие этого поворотные моменты жизни, после которых та — в каком бы то ни было отношении — уже не могла оставаться прежней. Точки смыслопорождения. Что интересно и особенно: не само смыслопорождение, но то, что делает его возможным — а то даже и необходимым.
Значит — речь идёт о предприятии, по существу, философском: об осмыслении устройства человеческого опыта. Опыта вообще, любого.
(Отнести книгу к философии будет, однако, огрублением: в той же — неминуемо неполной — мере она должна быть отнесена и к художественной словесности, и к нонфикшну, — самое же правильное, кажется, причислить её ко всему этому одновременно, ухватившись за спасительное слово «эссеистика».)
Авторы, конечно, выстроили выявленные ими кульминации в систему, в соответствии с которой и разбили книгу на разделы. Такое устроение книги выглядит более проблематичным, чем безотказное алфавитное (зато в самом этом делении уже есть антропологическая концепция, от которой алфавит свободен): согласно этой системе, кульминации мыслимы «роковые», «экзистенциальные», «романтические», «моральные», «идейные», «народные», «исторические», «религиозные», «символические», «литературные», «креативные» и, наконец, «финальные». Понятно, что тут возможно всласть спорить о тонкой дифференциации, например, между «роковым» и «экзистенциальным»; но во всяком случае понятно, на какие смысловые области авторы делят человеческое существование. В иерархию эти области в данном случае почти не выстроены (нет никаких поддающихся чёткой формулировке причин тому, что, скажем, «идейные» кульминации оказываются впереди «религиозных» и «символических», а «романтические» опережают «моральные»; но есть некоторая логика в том, что открывается этот список кульминациями «роковыми»: они, кажется, — кульминации, то есть переломные точки par excellence; а замыкают его кульминации, названные «финальными»). Кстати, конкретные кульминации, по крайней мере, некоторые из них, тоже могут быть без особенного сопротивления перемещаемы из одной ячейки в другую или, скажем, размещены в нескольких сразу. По всей вероятности, так устроено хотя бы уже затем, чтобы не давить живое системой. Но не только: такая нестрогость открывает возможности доработки предложенной системы, разращивания её в разные стороны (кстати, сразу же приходит на ум эпштейновская — здесь же, в «Кульминации замысла» среди «креативных», описанная! — Книга книг, «расширяющаяся вселенная мысли». Это вообще любимая модель его мыслевоображения; по этой модели Эпштейн выстроил и «Проективный словарь гуманитарных наук»[4], где, по собственным его словам, более четырёх сотен созданных им самим понятий «в разных дисциплинах» образуют такую вселенную, «пересекаясь и перекликаясь». Здесь ведь происходит нечто очень родственное: только в данном случае стоило бы, пожалуй, говорить о расширяющейся вселенной человеческого опыта).
С «Энциклопедией юности» эту книгу роднит не только автобиографичность и автофилософичность (это, в конце концов, родство вполне поверхностное), но именно открытость: каждая из здешних ячеек растяжима, подобно алфавитной, до бесконечности и способна бесконечно же заполняться. Они и так-то заполнены неплотно: каждый из авторов (а заполняют каждую ячейку они всегда оба) то всего-то две кульминации туда положит: скажем, в «идейные» Юрьенен — только кульминации «обиды» и «одиночества» (читатель сразу думает: уж обиду-то и одиночество не отнести к кульминациям экзистенциальным? — а это всё потому, что и ячейки подвижны, и содержание их), а то вдруг все шесть! — Эпштейн среди «символических» размещает кульминации и жизнестойкости, и владения собой, и веры в государство (а её — отчего бы не в «идейные»?), и цвета, и спортивных страстей, и сладости (а Юрьенен в той же смысловой нише опять обходится двумя: нумизматической и кульминацией боя). Но это всё для того, чтобы возможно было заполнять снова, и снова, и снова…
Не говоря уже о том, что сам список предложенных типов кульминаций наверняка тоже не исчерпывающий и взывает к доработке и расширению. Во всяком случае — это не только превесьма захватывающее чтение. Да, это можно читать и как просто литературу — художественную, особенно те части, что написаны Юрьененом, у него очень сильна беллетристическая компонента, практически лишь она одна и есть — да разве ещё автобиографическая рефлексия; ему интересен — да, во многих типических чертах, продиктованных временем, средой, социальной ситуацией, собственным темпераментом, наконец, — один-единственный случай: свой собственный, сфокусировавший в себе много-много пронизывающих его время и среду лучей — и всё-таки резчайше-индивидуальный. Эпштейн же — что и называю я автофилософичностью — посредством собственного, никак не менее индивидуального случая стремится выявить общечеловеческие черты, устройство человека как такового, увидеть свою единственную жизнь как путь к пониманию этого устройства. Это ещё и надёжно сплетённая сеть, пригодная для накидывания её каждым читателем на свою жизнь и выявления таким образом собственных её смыслов, которые так или иначе в предложенные ячейки помещаются. Это инструмент, тяготеющий к универсальности.
По полном же прочтении книги понимаешь ещё и то, что она наводит на очень важную мысль, бросающую свет на всё ныне обозреваемое троекнижие в целом, — и некоторая намеренная читательская безответственность даже позволяет эту мысль сформулировать. Вот она: очень похоже на то, что любая практика — но и не обязательно систематическая практика, это может быть и единичное, пиковое, «кульминационное» состояние — способна быть понятой — и осуществляемой — как философская. То есть — как концентрирующая человека вокруг самых главных вопросов, предшествующих всем его персональным координатам (пол, возраст, этнос, социальный статус…) и помогающая если и не найти на них ответы (тем более — окончательные, уж это вряд ли), то, во всяком случае, с некоторых незаменимых, только изнутри этой практики доступных сторон к этим ответам приблизиться. Ну, по крайней мере, увидеть сами вопросы (как, например, границы и взаимоотношения между «своим» и «чужим» в случае читательской практики). О переживаниях же кульминационных мы вправе сказать, что они резко и тем более властно ставят человека перед такими вопросами, заставляют их увидеть — и отпускают его уже с новыми ответами. По крайней мере — с возможностью их.
Практики — и состояния, достойные названия философских, — это то, что проблематизирует, ставит под вопрос человека как такового. То, что с помощью единственных, незаменимых жизненных обстоятельств человека показывает ему надындивидуальное, общезначимое.
Однако не то же ли относится и к (практикуемой человеком) жизни в целом? Она это тоже умеет.
Человек — ens philosophans, существо философствующее, и философствует он не головой только (это — частный, особенный и, может быть, не такой уж важный случай), но — всем собой в целом (и телом, да, как мы читали у Эпштейна). А сделает он из этого философию в её академическом или вообще так или иначе культурно устроенном варианте или нет — совершенно неважно.
Источник: Дружба народов, №9/2024