2+2: снежные дни, прозрачные горы, пограничник и немного чумы
Лев Оборин, Алёна Фокеева
27.03.2026
Как всегда, в рубрике «2+2» Лев Оборин и Алёна Фокеева рассказывают о новых книгах, которые заслуживают вашего внимания. В очередном выпуске — автофикшен Дарьи Трайден о прощании с любимой учительницей, жестокий роман писателя Павла Селукова о взрослении одноимённого героя, торжество филологической новеллы в сборнике Романа Шмаракова и горькие поэтические парадоксы Виталия Пуханова.
Виталий Пуханов. Прозрачные горы. М.: Новое литературное обозрение, 2025.
«Прозрачные горы» — книга терапевтическая, но эта терапия поможет не всем. Больше, чем в предыдущих книгах Пуханова, в этой говорится: «Я поэт и работаю изнутри той системы ценностей, той системы горьких парадоксов, что даёт поэзия — по крайней мере мне и моим читателям». «Прозрачные горы» примыкают к школе поэтического стоицизма, в которой Пуханов — один из виртуозов. Здесь всё решается интонацией и мыслью о милосердии, которое, скорее всего, никого не утешит.
Разговор удобнее всего начать именно с поэтологических мотивов: литературы, профессии, поэтической кухни. Здесь много рассуждений о «литературе и жизни» или «литературе и истории»: «Спросишь, был в жизни моей счастливый ли день? / Был такой день, длился он год или два. / Тогда за литературу вдруг перестали платить» или «Герои произведений Чехова / Пережили / три революции и Гражданскую войну, / Успели побыть героями молодого / Булгакова / И персонажами мутных Ильфа и Петрова…»; в исторический контекст страшного русского XX века получается вписать даже старуху Шапокляк — в том числе потому, что «история — это то, что можно пересказать». Много и довольно точных, интимных наблюдений над сутью этого странного занятия, поэзии:
Многие умеют писать стихи лучше поэтов.
Любой, кому не лень, напишет стихотворение лучше, чем умеет поэт.
<…>
Получилось написать заметное стихотворение?
Прекрасно!
Не получилось — ничего страшного.
А поэту страшно, у него всё зависит от того,
получилось или не получилось стихотворение.
Сам же он не знает ответа, и никто не ответит поэту наверняка.
Соответственно, много здесь и спонтанных, фазовых переходов от батаевской «ненависти к поэзии» к признанию её единственным воздухом и единственным домом («а нас — поэзия спасла», как говорится в одном более раннем пухановском стихотворении). «Поэты живут в раю вечно» — а то, что этот рай, обладающий узнаваемыми национально-бюрократическими чертами, больше похож на ад из рассказов Линор Горалик о секторе М1, уже не проблема поэтов. Рай и ад тоже пребывают в состоянии диалектического взаимопроникновения и взаимопревращения: «В аду есть перспективы. / В раю перспективы нет, как на византийских иконах», «Многие работают удалённо в аду, строят ад и укрепляют ад удалённо / А заработанные деньги проживают в раю».
Последнюю остроту трудно не трактовать политически — поскольку густая атмосфера репрессивности, несвободы, страха, поддерживаемая в этой книге, ничуть не кажется преувеличением. Насилие оказывается лейтмотивом, любой случайно встреченный прохожий под подозрением — он либо сидел, либо сажал, либо убивал. Некоторые стихи Пуханова на эту тему сразу представляются хрестоматийными.
Здесь собрались разные люди:
Хорошие и плохие, добрые и злые,
Правдивые и лжецы, щедрые и скупые,
Весёлые и мрачные, любящие и ненавидящие.
Их объединяет одно: все они убийцы.
Понимаешь, такое было время:
Выжили только убийцы.
Пуханову важно повторить слово «убийцы» дважды: в его поэтике от повтора многое зависит. В повторах одного и того же слова раскрывается его новая грань, повторы, в конце концов, нагнетают эмоцию. Но, в отличие от других современных поэтов — Лиды Юсуповой или Валерия Нугатова, создающих повторами тотальность или пародию на тотальность, Пуханов моралистически переключает регистр:
Где Коля?
У него умерла мама.
Извините.
Где Миша?
У него умерла мама.
Извините.
Где Гоша?
У него умерла мама.
Извините.
Мы перезвоним,
Мы зайдём в другой раз.
Это несрочно.
Не беспокойте Колю.
Не беспокойте Мишу.
Не беспокойте Гошу.
Судебным приставам, коллекторам, наёмным убийцам —
Всем стыдно: у всех умерла мама.
Все понимают, как это, все подождут, сколько будет нужно.
Никто не потревожит Колю, Мишу и Гошу.
Мальчики под самой надёжной защитой в мире.
Их мамы умерли сегодня.
Стихотворение это, как становится ясно из других вещей книги, — из тех, что кровно связаны с биографией поэта. Автобиографического в «Прозрачных горах» много не только потому, что лирика — это «разговор от себя», но и потому, что «я» в этосе Пуханова неотделимо от «мы» и даже от «они». Пуханов работает с тёмной, с трудом концептуализируемой частью антропологии, которая сливается с этикой. С ответственностью и с манипуляцией ответственностью. Эта антропология часто загробная и потому спекулятивная — что поэтом осознаётся и обыгрывается: «Мёртвые быхотят. / С правом передоверия. / Он быхотел, она быхотела». Эта область человеческого знания и опыта не может быть «позитивной»: она корродирует, разрушает душу. Идеолог, политтехнолог этим пользуется, поэт — показывает его логику: «Именем Мандельштама разрушаю этот дом, / И этот мост, и этот завод. / Именем Мандельштама лишаю хлеба и крова / Тебя, и тебя, и тебя». Ни одно имя — ни Мандельштама, ни часто поминаемого здесь Гагарина — не защищено от коррупции; куда уж там, если даже в раю на каждом шагу спрашивают документы. Анонимность, унижение, смерть в таком мире — зоны освобождения (а пребывание в статусе мертвеца — уже нет): лучи коррупции слабо проницают экзистенциальные ситуации, и потому в них, в образующихся там паузах и промежутках, возможна свободная поэтическая речь.
Это незавидная трибуна, это вообще не трибуна. А впрочем, почему незавидная?
— Л. О.
Виталий Пуханов. Прозрачные горы. М.: Новое литературное обозрение, 2025.
«Прозрачные горы» — книга терапевтическая, но эта терапия поможет не всем. Больше, чем в предыдущих книгах Пуханова, в этой говорится: «Я поэт и работаю изнутри той системы ценностей, той системы горьких парадоксов, что даёт поэзия — по крайней мере мне и моим читателям». «Прозрачные горы» примыкают к школе поэтического стоицизма, в которой Пуханов — один из виртуозов. Здесь всё решается интонацией и мыслью о милосердии, которое, скорее всего, никого не утешит.
Разговор удобнее всего начать именно с поэтологических мотивов: литературы, профессии, поэтической кухни. Здесь много рассуждений о «литературе и жизни» или «литературе и истории»: «Спросишь, был в жизни моей счастливый ли день? / Был такой день, длился он год или два. / Тогда за литературу вдруг перестали платить» или «Герои произведений Чехова / Пережили / три революции и Гражданскую войну, / Успели побыть героями молодого / Булгакова / И персонажами мутных Ильфа и Петрова…»; в исторический контекст страшного русского XX века получается вписать даже старуху Шапокляк — в том числе потому, что «история — это то, что можно пересказать». Много и довольно точных, интимных наблюдений над сутью этого странного занятия, поэзии:
Многие умеют писать стихи лучше поэтов.
Любой, кому не лень, напишет стихотворение лучше, чем умеет поэт.
<…>
Получилось написать заметное стихотворение?
Прекрасно!
Не получилось — ничего страшного.
А поэту страшно, у него всё зависит от того,
получилось или не получилось стихотворение.
Сам же он не знает ответа, и никто не ответит поэту наверняка.
Соответственно, много здесь и спонтанных, фазовых переходов от батаевской «ненависти к поэзии» к признанию её единственным воздухом и единственным домом («а нас — поэзия спасла», как говорится в одном более раннем пухановском стихотворении). «Поэты живут в раю вечно» — а то, что этот рай, обладающий узнаваемыми национально-бюрократическими чертами, больше похож на ад из рассказов Линор Горалик о секторе М1, уже не проблема поэтов. Рай и ад тоже пребывают в состоянии диалектического взаимопроникновения и взаимопревращения: «В аду есть перспективы. / В раю перспективы нет, как на византийских иконах», «Многие работают удалённо в аду, строят ад и укрепляют ад удалённо / А заработанные деньги проживают в раю».
Последнюю остроту трудно не трактовать политически — поскольку густая атмосфера репрессивности, несвободы, страха, поддерживаемая в этой книге, ничуть не кажется преувеличением. Насилие оказывается лейтмотивом, любой случайно встреченный прохожий под подозрением — он либо сидел, либо сажал, либо убивал. Некоторые стихи Пуханова на эту тему сразу представляются хрестоматийными.
Здесь собрались разные люди:
Хорошие и плохие, добрые и злые,
Правдивые и лжецы, щедрые и скупые,
Весёлые и мрачные, любящие и ненавидящие.
Их объединяет одно: все они убийцы.
Понимаешь, такое было время:
Выжили только убийцы.
Пуханову важно повторить слово «убийцы» дважды: в его поэтике от повтора многое зависит. В повторах одного и того же слова раскрывается его новая грань, повторы, в конце концов, нагнетают эмоцию. Но, в отличие от других современных поэтов — Лиды Юсуповой или Валерия Нугатова, создающих повторами тотальность или пародию на тотальность, Пуханов моралистически переключает регистр:
Где Коля?
У него умерла мама.
Извините.
Где Миша?
У него умерла мама.
Извините.
Где Гоша?
У него умерла мама.
Извините.
Мы перезвоним,
Мы зайдём в другой раз.
Это несрочно.
Не беспокойте Колю.
Не беспокойте Мишу.
Не беспокойте Гошу.
Судебным приставам, коллекторам, наёмным убийцам —
Всем стыдно: у всех умерла мама.
Все понимают, как это, все подождут, сколько будет нужно.
Никто не потревожит Колю, Мишу и Гошу.
Мальчики под самой надёжной защитой в мире.
Их мамы умерли сегодня.
Стихотворение это, как становится ясно из других вещей книги, — из тех, что кровно связаны с биографией поэта. Автобиографического в «Прозрачных горах» много не только потому, что лирика — это «разговор от себя», но и потому, что «я» в этосе Пуханова неотделимо от «мы» и даже от «они». Пуханов работает с тёмной, с трудом концептуализируемой частью антропологии, которая сливается с этикой. С ответственностью и с манипуляцией ответственностью. Эта антропология часто загробная и потому спекулятивная — что поэтом осознаётся и обыгрывается: «Мёртвые быхотят. / С правом передоверия. / Он быхотел, она быхотела». Эта область человеческого знания и опыта не может быть «позитивной»: она корродирует, разрушает душу. Идеолог, политтехнолог этим пользуется, поэт — показывает его логику: «Именем Мандельштама разрушаю этот дом, / И этот мост, и этот завод. / Именем Мандельштама лишаю хлеба и крова / Тебя, и тебя, и тебя». Ни одно имя — ни Мандельштама, ни часто поминаемого здесь Гагарина — не защищено от коррупции; куда уж там, если даже в раю на каждом шагу спрашивают документы. Анонимность, унижение, смерть в таком мире — зоны освобождения (а пребывание в статусе мертвеца — уже нет): лучи коррупции слабо проницают экзистенциальные ситуации, и потому в них, в образующихся там паузах и промежутках, возможна свободная поэтическая речь.
Это незавидная трибуна, это вообще не трибуна. А впрочем, почему незавидная?
— Л. О.