2+2: снежные дни, прозрачные горы, пограничник и немного чумы
Лев Оборин, Алёна Фокеева
27.03.2026
Как всегда, в рубрике «2+2» Лев Оборин и Алёна Фокеева рассказывают о новых книгах, которые заслуживают вашего внимания. В очередном выпуске — автофикшен Дарьи Трайден о прощании с любимой учительницей, жестокий роман писателя Павла Селукова о взрослении одноимённого героя, торжество филологической новеллы в сборнике Романа Шмаракова и горькие поэтические парадоксы Виталия Пуханова.
Дарья Трайден. Снежные дни сквозь года. М.: Новое литературное обозрение, 2026.
Дарья Трайден пишет на белорусском и русском: ранее вышли её сборник рассказов «Крыштальная ноч» и повесть «Грибные места». Новая книга «Снежные дни сквозь года» — это размеренный автофикциональный роман. Как и практически вся автофикшен-литература, он посвящён работе памяти, проживанию травмирующего события и связанного с ним горя — а именно прощанию с «мамой второй степени», школьной учительницей литературы Еленой, с чьих похорон начинается книга. В то же время личные переживания автогероини становятся предлогом для размышления о смерти вообще, а также о несовпадениях между легендой и личностью, человеком и памятью о нём, реальностью и её отражениях в нашем сознании. Героиня книги занята разгадкой личности Елены по крайней мере так же сильно, как собой, и это подкупает — несмотря на то что разобраться, кто такая Елена «на самом деле», ни автору, ни читателю так и не удаётся.
Общеобразовательная школа притворяется специальной. Или специальная — общеобразовательной? Нафантазированное будущее не сбывается. На клумбе вместо обещанных цветов вырастают совсем другие — в магазине перепутали саженцы. Разбирая архивы своей нежно любимой учительницы — письма, блокноты, распечатки, диски, — героиня тоже надеется отыскать нечто другое или даже нечто большее — и не находит ничего, кроме бесконечных колонок оценок и школьных заданий. Но правда ли, недописанный роман или трагическая любовная переписка сделали бы Елену кем-то большим? В сознании героини она, кажется, и так занимает всё свободное место и вырывается наружу, становясь для неё частью повседневного быта, языка, истории Гродно и всей Республики Беларусь.
При жизни Елена всегда была Еленой Ивановной — учителем, завучем, человеком, который всю жизнь под словом «семья» подразумевал только себя и мать. Но в мыслях героиня зовёт её только по имени, пытаясь наверстать упущенную возможность близости. В реконструкции образа Елены активно участвуют Елена Троянская, Елена-краса, Екатерина Андреева, Екатерина II, Дева Мария и множество других женщин, рассказ о букве Е из книги лингвиста Льва Успенского, трактат об именах Павла Флоренского, магия чисел и прочие почти случайные источники. Для героини Трайден Елена — мерило всех вещей, отправная точка любых размышлений, в том числе размышлений о самой себе, эталон женской судьбы. «Я выискиваю Елену. Не человека, не женщину, не призрак и не плоть — я настроена на то, что связано с ней непрямо. Я ожидаю прикосновения».
Разглядывая Елену, героиня попутно изучает «женскость», величие, власть, тело и красоту. С идеей красоты в её жизни связаны также и сад, и письмо, а потому и то и другое в каком-то смысле тоже посвящено Елене. Но теснее всего с Еленой теперь связана смерть — и в книге она повсюду. Городские и деревенские кладбища. Похороны родственников и знакомых. Умирающие и мёртвые животные — собаки, кошки, ужи, мыши-полёвки. Рассказы о ритуалах, окружающих смерть, и специфике работы похоронной индустрии. Самые мрачные сказки Андерсена, картина «Сад смерти» и вполне реальный сад, в котором героиня сажает розы, лилии, пионы и другие цветы с куда более замысловатыми именами, не зная, какие выживут, а какие — нет.
«Всех умерших, кого я знала, хоронили зимой, поэтому, встречая в книгах описания похорон в другое время года, я удивляюсь. Твёрдая неподатливая земля, колючий холод, ветер, бросающий в лицо снег, — это впечатление зацементировано во мне как необходимый антураж смерти. Мои зимние депрессивные эпизоды, возможно, тоже являются её разновидностью».
Книга Трайден очень поэтична, однако её героиня с некоторым удивлением вновь и вновь убеждается, что сама по себе смерть совсем лишена романтики. Главное, что делает смерть, — даёт возможность живым создать концепцию умершего. Завладеть им, посмотреть на него как на готовую композицию, пусть даже она всегда будет упрощённой и мучительно несовершенной. И с этим несовершенством героине только предстоит смириться.
«Я вижу её в холодных внимательных взглядах молодых девушек, которые ни с кем не знакомятся, не отвечают на шутки, садятся за стол чуть поодаль. Я вижу её — совсем редко — в некоторых государственных служащих, у которых словно бы мерцает лицо: за ровным макияжем и выдержанной миной проступает нечто задумчивое, чувствительное и тонкое. Я вижу её в моих цветах, храбро стоящих под дождём и ветром, тянущихся к солнцу, мечтающих о воде.
Она тоже видит меня. Точнее, я чувствую на себе её взгляд — и пусть он исходит из моего собственного воображения, это тоже вид взаимности».
— А. Ф.
<...>
Дарья Трайден. Снежные дни сквозь года. М.: Новое литературное обозрение, 2026.
Дарья Трайден пишет на белорусском и русском: ранее вышли её сборник рассказов «Крыштальная ноч» и повесть «Грибные места». Новая книга «Снежные дни сквозь года» — это размеренный автофикциональный роман. Как и практически вся автофикшен-литература, он посвящён работе памяти, проживанию травмирующего события и связанного с ним горя — а именно прощанию с «мамой второй степени», школьной учительницей литературы Еленой, с чьих похорон начинается книга. В то же время личные переживания автогероини становятся предлогом для размышления о смерти вообще, а также о несовпадениях между легендой и личностью, человеком и памятью о нём, реальностью и её отражениях в нашем сознании. Героиня книги занята разгадкой личности Елены по крайней мере так же сильно, как собой, и это подкупает — несмотря на то что разобраться, кто такая Елена «на самом деле», ни автору, ни читателю так и не удаётся.
Общеобразовательная школа притворяется специальной. Или специальная — общеобразовательной? Нафантазированное будущее не сбывается. На клумбе вместо обещанных цветов вырастают совсем другие — в магазине перепутали саженцы. Разбирая архивы своей нежно любимой учительницы — письма, блокноты, распечатки, диски, — героиня тоже надеется отыскать нечто другое или даже нечто большее — и не находит ничего, кроме бесконечных колонок оценок и школьных заданий. Но правда ли, недописанный роман или трагическая любовная переписка сделали бы Елену кем-то большим? В сознании героини она, кажется, и так занимает всё свободное место и вырывается наружу, становясь для неё частью повседневного быта, языка, истории Гродно и всей Республики Беларусь.
При жизни Елена всегда была Еленой Ивановной — учителем, завучем, человеком, который всю жизнь под словом «семья» подразумевал только себя и мать. Но в мыслях героиня зовёт её только по имени, пытаясь наверстать упущенную возможность близости. В реконструкции образа Елены активно участвуют Елена Троянская, Елена-краса, Екатерина Андреева, Екатерина II, Дева Мария и множество других женщин, рассказ о букве Е из книги лингвиста Льва Успенского, трактат об именах Павла Флоренского, магия чисел и прочие почти случайные источники. Для героини Трайден Елена — мерило всех вещей, отправная точка любых размышлений, в том числе размышлений о самой себе, эталон женской судьбы. «Я выискиваю Елену. Не человека, не женщину, не призрак и не плоть — я настроена на то, что связано с ней непрямо. Я ожидаю прикосновения».
Разглядывая Елену, героиня попутно изучает «женскость», величие, власть, тело и красоту. С идеей красоты в её жизни связаны также и сад, и письмо, а потому и то и другое в каком-то смысле тоже посвящено Елене. Но теснее всего с Еленой теперь связана смерть — и в книге она повсюду. Городские и деревенские кладбища. Похороны родственников и знакомых. Умирающие и мёртвые животные — собаки, кошки, ужи, мыши-полёвки. Рассказы о ритуалах, окружающих смерть, и специфике работы похоронной индустрии. Самые мрачные сказки Андерсена, картина «Сад смерти» и вполне реальный сад, в котором героиня сажает розы, лилии, пионы и другие цветы с куда более замысловатыми именами, не зная, какие выживут, а какие — нет.
«Всех умерших, кого я знала, хоронили зимой, поэтому, встречая в книгах описания похорон в другое время года, я удивляюсь. Твёрдая неподатливая земля, колючий холод, ветер, бросающий в лицо снег, — это впечатление зацементировано во мне как необходимый антураж смерти. Мои зимние депрессивные эпизоды, возможно, тоже являются её разновидностью».
Книга Трайден очень поэтична, однако её героиня с некоторым удивлением вновь и вновь убеждается, что сама по себе смерть совсем лишена романтики. Главное, что делает смерть, — даёт возможность живым создать концепцию умершего. Завладеть им, посмотреть на него как на готовую композицию, пусть даже она всегда будет упрощённой и мучительно несовершенной. И с этим несовершенством героине только предстоит смириться.
«Я вижу её в холодных внимательных взглядах молодых девушек, которые ни с кем не знакомятся, не отвечают на шутки, садятся за стол чуть поодаль. Я вижу её — совсем редко — в некоторых государственных служащих, у которых словно бы мерцает лицо: за ровным макияжем и выдержанной миной проступает нечто задумчивое, чувствительное и тонкое. Я вижу её в моих цветах, храбро стоящих под дождём и ветром, тянущихся к солнцу, мечтающих о воде.
Она тоже видит меня. Точнее, я чувствую на себе её взгляд — и пусть он исходит из моего собственного воображения, это тоже вид взаимности».
— А. Ф.
<...>