В рамках Гуманитарного фестиваля мы попросили друзей издательства рассказать о самых важных новинках «НЛО». О переписке Юлиана Оксмана и Марка Азадовского — одной из ключевых книг 2026 года, вышедшей в серии «Гуманитарное наследие», — рассказывает литературовед Илья Кукулин.

Переписка Юлиана Оксмана и Марка Азадовского, подготовленная к печати Константином Азадовским, вышла в «Новом литературном обозрении» вторым изданием. В нем существенно расширен аппарат примечаний: в первом издании было 410 страниц, в новом — 576.

Значимость этого тома состоит в том, что он позволяет увидеть, узнать «из первых рук» об условиях жизни и работы двух людей, проживших очень тяжелую жизнь: Оксман начинает вновь переписываться со своим старинным знакомым в 1944-м году, находясь на Колыме, после многих лет заключения по сфабрикованному делу. В это время Азадовский ведет вроде бы относительно благополучную жизнь советского академического ученого — впрочем, тоже сорванного с места войной и оказавшегося в эвакуации в Иркутске. Однако в 1948 году вернувшийся в Ленинград Азадовский оказался в числе обвиненных в «космополитизме» и был уволен из Ленинградского университета и Пушкинского дома; на погромном собрании, на котором ему в лицо объясняли его «прегрешения», Азадовский потерял сознание. Ученому было запрещено публиковаться по его главной специальности — фольклористике, но после 1948-го ему разрешили издавать работы о декабристах. От болезней, вызванных стрессом и замалчиванием его имени, Азадовский умер в конце 1954 г.

Переписка Оксмана и Азадовского в основном посвящена ситуации в советской истории литературы и исследованиям обоих филологов. Однако читается она, как увлекательный, хотя и трагический по общему тону роман. Оксман и Азадовский принадлежали к тому же кругу, что и формалисты, и много с ними общались (Оксман и Юрий Тынянов были близкими друзьями), но в целом они были наследниками не формалистской, а более старой методологической традиции, которая была очень влиятельна в русской филологии начала ХХ века. Эта методология была основана на синтезе позитивистского интереса к фактам и текстологии — и историзма, понятого прежде всего как история «русского освободительного движения» и бесконечной борьбы между русской культурой и имперским государством: потому-то и важны факты и тексты, что государство все время старается — с точки зрения приверженцев этого направления — подчинить себе культуру и подавить попытки эмансипации. Поэтому нахождение неизвестных прежде стихотворений, писем, черновиков, уточнение текстов или информации о дружеских связях были важны не сами по себе, а как события борьбы против «темного царства», за достоинство человека, которое, как они полагали, утверждает литература. Последователи этого «освободительного позитивизма» с уважением относились к фольклористике и этнографии, потому что занятия «народным творчеством» означали и реабилитацию замолчанных голосов и непривилегированных групп в культуре. Азадовский одним из главных своих дел считал двухтомник «История русской фольклористики», вышедший посмертно. Многие представители этого движения были вдохновлены большевистской революцией, и тем горше потом было их разочарование.

Так вот, первый сюжет переписки Оксмана и Азадовского — это выживание «освободительного позитивизма» в условиях советской идеологизации науки. И Оксман, и Азадовский принадлежали к последнему предреволюционному поколению ученых-гуманитариев, которые получили эту традицию в ее живом виде от своих учителей — например, С.А. Венгерова, в чьем Пушкинском семинарии они занимались в середине 1910-х. Оба участника этой переписки могли в случае необходимости использовать концептуальный аппарат «марксизма-ленинизма» и обычную тогда идеологическую риторику, но оба они — особенно Оксман — понимали использование «марксизма-ленинизма» не только как необходимость приспособления к цензуре и к идеологическим требованиям, но и как своего рода приложение к их «родной» методологии «освободительного позитивизма» — так и постольку, где и поскольку «марксизм-ленинизм» ей не противоречил.

Второй сюжет — это бесконечная борьба обоих ученых (но сколько было других в таком же положении!) за возможность публиковать свои работы, против обкрадывавших их плагиаторов, против очень сильного понижения критериев качества в науке; бесконечные потоки халтуры были заметны не только ученым уровня Оксмана и Азадовского, но и менее образованным современникам. Однако отсидевший Оксман и объявленный «космополитом» Азадовский лишь с большим трудом могли публиковать свои исследования — и они часто выходили изуродованными цензурой. После смерти Азадовского Оксман с горечью писал о том, что при очень теплых отношениях не считал Азадовского своим другом и не открывался ему вполне — но и того, что сказано в переписке, достаточно: жизнь серьезных советских ученых предстает в этой переписке как бесконечная борьба за право высказывания, за возможность говорить собственным голосом, за восстановление в полном объеме творчества русских писателей и критиков XIX века.

В этой трагической борьбе против беспамятства — огромное количество действующих лиц. И разнообразие участников, от циников и подлецов до бескорыстных адептов просвещения, и сложность их мотивов — все это становится понятным отчасти из писем, но в значительной степени — из подробнейших комментариев Константина Азадовского, которые придают книге словно бы еще одно измерение. Сегодня чтение и самой переписки, и комментариев к ней выглядит особенно поучительным и дает основания подумать о том, в какой степени ситуация в российской науке 2020-х похожа на те времена, когда множество имен не могло быть упомянуты, а идеи ведущих ученых пересказывались без упоминания авторов.