[стр. 50—61 бумажной версии номера]

Дискуссии о соотношении класса и идентичности вышли за сугубо академические рамки в связи с избирательными кампаниями Берни Сандерса и Хиллари Клинтон - главными конкурентами за выдвижение в кандидаты на пост президента США от Демократической партии в 2016 году. Либеральный феминизм Клинтон и ее риторические призывы к расовому равноправию стали воплощением неолиберальной версии политики идентичности. Критики Берни Сандерса в свою очередь увидели в его открытом обличении социального неравенства и стремлении говорить о проблемах рабочего класса в США манифестацию классового редукционизма и эссенциализма [1]. Предложенную Клинтон линию Демократической партии подхватила избирательная кампания Джо Байдена, а его победа на выборах 2020 года была преподнесена как победа политики идентичности, чьим символом стала вице-президент Камала Харрис - женщина с индийскими и африканскими корнями. При этом, как замечает журналист «Financial Times» Эдвард Льюс, главным вызовом для Байдена станет вопрос о белом рабочем классе, который заинтересован в улучшении своего экономического положения больше, чем в обсуждении связанных с расизмом проблем [2].

Однако какое значение эти дискуссии имеют для России, где вопросы идентичности - расы и гендера как минимум - будто бы вообще не являются частью политического дискурса? Рискну предположить, что парадоксальным образом в России политика идентичности получила геополитическое выражение - согласно официальной риторике, российский народ утверждает право на признание и защищает свою уникальность в борьбе с либеральным и универсалистским Западом. Например, в докладе Международного дискуссионного клуба «Валдай» (2014) говорится следующее:

«Национальная идентичность имеет ярко выраженное внешнее - международное - “измерение”. […] Национальная идентичность должна отвечать вызовам и возможностям, но не запросам внешнего окружения. Россия не может и не должна пытаться понравиться всем. Стать понятными и принимаемыми не означает принять чужие или чуждые ценности. Пусть мы будем другими» [3].

Это видение было отчасти отражено в поправках в Конституцию России 2020 года, где русский народ признается государствообразующим, русский язык - государственным, а международное право утрачивает приоритет над национальным. Виталий Третьяков, политолог и декан Высшей школы телевидения МГУ имени М.В. Ломоносова, так охарактеризовал геополитическое значение национальной идентичности:

«Соцсети захвачены западным мифом и западными символами. Их нужно победить. Но не изобретением “альтернативного” русского трансгендера, к чему нас зовут либералы, а битвой российского натурала. Ради спасения жизни на Земле - с западными трансгендерами. И победой!» [4]

Политика оппозиции, напротив, явно артикулируется в терминах социальной справедливости и отказа от «русской» идентичности в пользу всеобщих представлений о справедливости и гуманности. В частности, в предвыборной программе Алексея Навального (2018) содержатся такие требования, как: «достаток для всех, а не богатство для 0,1%», переход «от олигархического к социальному капитализму», «снижение напряжения в отношениях с ЕС, США и Украиной», «исполнение ратифицированных Россией документов», отмена визового режима «для развитых стран и стран ЕС» [5]. Таким образом, вопросы о соотношении социально-экономического (или классового) неравенства и идентичности могут оказаться ключевыми для эмансипаторной политики в России, где в вину оппозиции зачастую вменяется ее нежелание признать уникальность и особый исторический опыт (и миссию) своей родины.

В данной статье я рассмотрю возможные варианты решения проблемы соотношения класса и идентичности и прослежу их политические импликации. Далее я обращусь к политической интерпретации концепции класса, которая, на мой взгляд, позволяет выйти за рамки дискуссий об истинности социальных категорий и переопределить значение классовой политики для современных движений, ориентированных на социальную трансформацию.

Класс как одна из идентичностей

С точки зрения интерсекциональной теории, которая лежит в основе политики идентичности, класс представляет собой одну из социальных идентичностей наряду с расой, гендером и национальностью. Категория класса - так же, как и остальные социальные категории, - выводится из опыта. При этом, чем больше угнетенных идентичностей пересекаются в едином пространстве опыта, тем более угнетенной является некоторая социальная группа. Например, белые рабочие мужчины меньше страдают от угнетения, чем белые рабочие женщины, а рабочие женщины с другим цветом кожи и нетрадиционной ориентацией являются одной из наиболее угнетенных социальных групп. Безусловно, с политикой идентичности связаны значительные демократические завоевания XX века: десегрегация, гендерное равноправие на законодательном уровне и так далее.

Составители и редакторы классического сборника «Identity Politics Reconsidered» (2006) Линда Алькофф и Сатья Моханти подчеркивают, что участники движения за гражданские права и права женщин видели в концепции идентичности два ключевых аспекта. Во-первых, идентичность позволяет осмыслить необходимый для социальных изменений опыт, а во-вторых, борьба против угнетения должна вестись самими угнетенными [6]. При этом важной составляющей этой политики является борьба за признание, выражающаяся в терминах сходства и различия. Оппоненты политики идентичности, как правило, стремятся свести ее к борьбе за привилегии для конкретных социальных групп. В частности, созданная по указу Дональда Трампа и уже распущенная Байденом «Комиссия 1776 по вопросам патриотического образования» опубликовала доклад, в котором политика идентичности наряду с прогрессивизмом, расизмом, коммунизмом, рабством и фашизмом охарактеризована как серьезный вызов для демократических ценностей, заложенных отцами-основателями США.

«Вместо режима равных прав для равных граждан, основанного на равном применении закона, мы перешли к системе четко обозначенных групповых привилегий, которая во имя “социальной справедливости” требует равных результатов и явно распределяет граждан в “защищенные классы” на основе расы и других демографических категорий. В итоге такой режим формального неравенства стал известен как “политика идентичности”» [7].

Когда Байдена обвиняют в том, что он не учитывает интересы белого рабочего класса, или Трампа называют защитником интересов этого класса, имплицитно подразумевается, что белый рабочий класс разделяет в основном расистские и ксенофобские убеждения и требует признания такой своей идентичности наряду с остальными. Таким образом, борьба за привилегии белых является искаженной, но отчасти логичной версией политики идентичности [8], а противопоставление интересов белого рабочего класса остальным категориям - это своего рода классовая политика, если под ней понимается борьба угнетенной социальной группы за признание. Стоит заметить, что борьба за признание исходит из требования компенсации за нанесенный ущерб и подразумевает включение в уже существующую систему распределения, но не ее пересмотр.

Подобный взгляд на класс как на один из компонентов �