[стр. 280—293 бумажной версии номера]

Cesty do utopie. Sovětské Rusko ve svědectvích meziválečných československých intelektuálů

Kateřina Šimová, Daniela Kolenovská, Milan Drapala (Еd.)

Praha: PROSTOR, 2017. — 872 s.

Литературный критик, один из крупнейших чешских интеллектуалов XX века Вацлав Черны, писал о своем поколении — тех, кто родился на рубеже веков, — что «отношение к революционному марксизму» проявилось как его «основная жизненная проблема и, наконец как его трагедия»[1]. К словам Черны можно добавить, что сам «революционный марксизм» и отношение к нему во многом определили ход чешской истории в XX веке.

Взаимодействие чешского общества с «революционным марксизмом» во многом определялось его взаимодействием с той страной, где этот марксизм стал государственной идеологией — Советской Россией, затем Советским Союзом[2]. «Россия воспринималась прежде всего как комплексный проект изменения мира», — отмечает Вацлав Черны, говоря о мироощущении своих сверстников, которые исповедовали левые взгляды. Разумеется, не все из них были готовы «ездить в Москву учиться, как свернуть шею» буржуазии и демократической республике, как грозил с парламентской трибуны в 1929 году молодой лидер Коммунистической партии Чехословакии (КПЧ) Клемент Готвальд. Однако левая политическая и культурная общественность в Первой Чехословацкой Республике никак не ограничивалась дисциплинированными членами компартии. Множество интеллектуалов, публицистов, деятелей искусства, осуждая ужасы российской гражданской войны и эксцессы красного террора, с доброжелательным интересом относились к загадочной стране, в которую превратилась старая Россия. Это было вполне естественно, учитывая как государствообразующую роль социалистических сил в Первой Республике, так и традиционный интерес чешского общества к российским делам — и, наконец, то самое искушение «революционным марксизмом», перед которым не устояло множество талантливых молодых поэтов, художников, философов.

Неудивительно, что многие представители этого круга стремились своими глазами посмотреть на первую в мире страну социализма и рассказать «правду о Советской России» (неслучайно первое опубликованное в Чехословакии свидетельство о жизни в РСФСР, автором которого стал Богумир Шмерал, называется именно так). Рассказы о путешествиях «в страну большевиков» в Первой Чехословацкой Республике, в конце концов, составили особый жанр, а их авторами стали отнюдь не функционеры КПЧ, а множество интеллектуалов и художников — как сторонников коммунистов, так и тех, кто изначально был скептически настроен по отношению к большевизму или же разочаровался в идеях и практиках коммунистов с течением времени.

Именно этот жанр представлен в изданной весной 2018 года (хотя в ее выходных данных значится 2017-й) в Праге антологии «Путешествия в утопию. Советская Россия в свидетельствах чехословацких интеллектуалов межвоенного периода», составителями которой стали историки и культурологи Катержина Шимова, Даниэла Коленовска и Милан Драпала[3]. Антология включает в себя отрывки из нескольких десятков текстов, посвященных Советскому Союзу и опубликованных в Чехословакии в 1920—1938 годах. В подавляющем большинстве случаев речь идет о текстах авторов, описывающих свои непосредственные впечатления от посещения СССР.

Хотя тексты данного жанра составляют довольно большой корпус и они играли важную роль в дискуссиях, которые велись в чешском обществе в 1920—1930-е, это первый столь масштабный труд, посвященный данной тематике, — во всяком случае после «бархатной революции». В социалистический период истории Чехословакии тексты об СССР глазами чехов и словаков, конечно, выходили, а наиболее популярные из них вроде путевых заметок Юлиуса Фучика «В стране, где завтра уже означает вчера» не раз переиздавались. Однако в силу известных причин эти издания имели ярко выраженную идеологическую направленность, при их составлении отсутствовала критическая рефлексия, они не были снабжены научным аппаратом, сам круг текстов, к которым обращались редакторы-составители, был ограничен. Перечисленные выше недостатки не свойственны работе составителей антологии «Путешествия в утопию». Можно констатировать, что они обратились практически ко всем релевантным текстам о путешествиях в СССР, вышедшим из-под пера левых или либеральных авторов Первой Республики, и провели основательную и кропотливую редакторскую работу[4].

Почти 900-страничная книга отличается богатым иллюстративным материалом. В ней, в частности, присутствуют портреты всех авторов текстов (а их несколько десятков), множество фотографий, сделанных ими во время пребывания в СССР, и даже карты Москвы и Ленинграда того времени с указанием основных объектов, о которых идет речь, с кратким описанием. Кроме того, издание снабжено небольшим словарем русских слов, которые авторы текстов употребляют без перевода, и богатым справочным аппаратом, который облегчает восприятие текстов даже читателем, не знакомым с российскими и советскими реалиями (в том числе указателем имен, который фактически оформлен как миниэнциклопедический словарь с краткой биографией лиц, упоминаемых в книге).

Однако главное в книге — собранные в ней отрывки из оригинальных текстов 1920—1930-х. Работа редакторов проявилась как в отборе собственно первоисточников и отрывков из них, так и в особой композиции сборника. Это наиболее «тонкое» место (данное замечание, впрочем, можно отнести, наверное, к любой антологии): не является ли методика отбора материала тенденциозной «подгонкой» под заданный результат? Ответ на него, впрочем, дает сама фактура: отрывки, как правило, настолько ярки, что практически не оставляют сомнений в общей направленности того или иного текста.

Многие из авторов, представленных в антологии, — видные представители чехословацкой (в подавляющем большинстве случаев речь идет об авторах-чехах, поэтому в данной рецензии мы употребляем «чехословацкий» и «чешский» фактически как синонимы) культуры межвоенного периода, многие из которых в свое время были популярны в левой части политического спектра. Это писатели Иван Ольбрахт, Мария Майерова, Мария Пуйманова, Иржи Вайль, поэт Витезслав Незвал, критик и теоретик культуры Карел Тейге, художники Адольф Гоффмейстер и Йозеф Чапек, историки Ян Славик и Вацлав Тилле, публицисты Юлиус Фучик и Фердинанд Пероутка, актер и режиссер Ян Верих, политики Богумир Шмерал и Яромир Нечас. Многие из них были членами коммунистической партии, другие — нет, но большинство так или иначе, как мы уже отмечали, придерживались левых взглядов. Однако среди левых интеллектуалов вопрос об отношении к СССР и конкретным советским реалиям также нередко вызывал полемику. Это подчеркивает и композиция антологии, которую Катержина Шимова описывает так: «Избранные тексты левых художников и интеллектуалов в антологии дополнены текстами, которые в идейном или смысловом плане оппонируют им, комментируют или корректируют их с иной мировоззренческой позиции» (с. 88), — как правило, авторами этих текстов являются люди, тоже посетившие СССР. Антология открывается именно с такой полемики между отрывками из «Правды о Советской России» Богумира Шмерала и «Подлинной правды о Советской России» Яромира Нечаса, а одним из ее смысловых центров является стилизованное письмо Адольфа Гоффмейстера Фердинанду Пероутке с предложением съездить в СССР и ответ на него Пероутки.

Отрывки даны, как правило, в хронологическом порядке. Открывается антология текстами, которые задали «утопический» тон в описании советских реалий; их авторы, политик Богумир Шмерал и писатель Иван Ольбрахт, посетили Советскую Россию еще в 1920 году. Завершают ее заметки Марии Майеровой и Йозефа Чапека, которые побывали в СССР в мае 1938-го, за несколько месяцев до судетского кризиса и Мюнхенского соглашения. При этом о некоторых текстах можно говорить как о своего рода «опорных». Помимо уже упомянутых Шмерала и Ольбрахта, это отрывки из «Что я видела в СССР» Марии Майеровой (1926); описания поездки в Москву в 1927 году, вышедшие из-под пера четырех авторов разных политических взглядов (историки Йозеф Копта и Вацлав Тилле, писатель Владислав Ванчура, культуролог Зденек Неедлы); репортажи Адольфа Гоффмейстера, Юлиуса Фучика и Марии Пуймановой о первой пятилетке (1931—1932); отрывки из двух книг историка Яна Славика, в которых описана эволюция, которую СССР претерпел с 1927-го по 1932 годы; импрессионистические тексты Витезслава Незвала и Гезы Вчелички о Москве (1934—1935) и, наконец, картина Москвы в 1938 году, с одной стороны, данная убежденной коммунисткой Майеровой, а с другой, — левым либералом Чапеком.

Важную роль в представленных текстах играет тема восприятия СССР в Чехословакии, иногда с упором на те или иные внутричехословацкие проблемы. Однако потенциального российского читателя скорее заинтересуют описание жизни в Советской России, зарисовки Москвы и Ленинграда, детали, подмеченные иностранным наблюдателем, может быть, не беспристрастным, но, как правило, не погруженным в контекст и потому подмечающим то, что для жителя СССР было привычно и рутинно. Речь идет и о деталях советского быта, которые иногда выглядят весьма контрастно в сравнении с авторским же пафосом относительно нового мира и верой в передовую роль СССР. Важны также свидетельства о тех или иных исторических событиях и встречах с политиками, писателями, художниками. Так, Шмерал описывает свои встречи с руководством партии большевиков, включая Ленина и Троцкого, атмосферу 1 мая 1920 года в Петрограде; Карел Тейге пишет о похоронах Фрунзе в 1925-м; Йозеф Копта — о демонстрациях оппозиции 7 ноября 1927 года в Москве и их подавлении; Франц Вайскопф — о Первом съезде советских писателей. Поскольку тексты охватывают период в 18 лет — от гражданской войны и военного коммунизма до укрепления власти Сталина, идеологического поворота в сторону неоимперства, социального консерватизма и «Большого террора», — то и Советский Союз виден в них в исторической динамике; различия между годами разрухи, НЭПа, первой пятилетки и эпохой, когда «жить стало лучше, жить стало веселее», при сопоставлении разных текстов бросаются в глаза. В этом смысле тексты чешских авторов — при всех необходимых поправках на их идеологическую предвзятость и «взгляд со стороны» — могут служить достаточно ценным историческим источником.

Отличительная черта антологии, которая может показаться спорной, но, по нашему мнению, относится к числу ее несомненных достоинств — то, что речь идет не просто о сборнике текстов, а о воплощении авторской концепции, которая раскрывается как в композиции книги, так и в трех сопроводительных текстах, написанных редакторами-составителями.

Предисловия посвящены анализу двух обстоятельств, которые, помимо «поколенческого» феномена, важны для разговора о путешествиях чехословацких интеллектуалов в СССР. Первое из них — это место чехословацких «паломничеств» в общеевропейском контексте. Именно анализу этого контекста и конкретно действиям советского режима, направленным на расширение своего влияния в Европе, посвящено первое предисловие «Советская общественная дипломатия и западные интеллектуалы» (автор Даниэла Коленовска). Речь идет о краткой истории построения системы советской soft power в «капиталистической» Европе. Советская пропаганда, как указывает исследовательница, уделяла большое внимание попыткам обратиться к «простым людям» западных стран через головы их правительств, для чего использовались различные методики; отсюда и ориентация на лидеров общественного мнения, скептически настроенных к правящим кругам и капитализму как таковому[5]. Конечно, чехословацкие интеллектуалы, приезжавшие в Советский Союз, не были столь известны в Европе, как Ромен Роллан или Джордж Бернард Шоу, однако в общественно-политической жизни их страны голос многих из них был вполне заметен и влиятелен.

Второе обстоятельство — это контекст чешской истории, вернее чешско-русских отношений. Россия для истории современной чешской нации — это большой «Другой», наряду, разумеется, с немецкоязычным миром; но если немецкоязычный мир — это «Другой» знакомый, «взаимодействие и противодействие» которому, по словам историка Франтишека Палацкого, собственно говоря, логику этой истории и определяет, то Россия — это «Другой» энигматический, феномен полумифический, в иные годы «лицо не действующее, но очень важное», а иногда (как в годы Первой мировой войны и анабазиса чехословацкого легиона) вдруг оказывающий решающее влияние на чешскую жизнь. Еще во времена чешского Национального возрождения сформировались две традиции: русофильская — с отношением к России как к «большому славянскому брату», который придет на помощь в самый трудный час, то есть в некотором смысле как к исторической силе, которая позволит осуществить чешскую национальную идею[6], и традиция скептического отношения к России или во всяком случае к ее властям, воспринимаемым как потенциальная угроза, в том числе для самобытности и национальной свободы других славянских народов. При этом носители этой традиции нередко с симпатией относились к российской либеральной и социалистической оппозиции, что предопределяло у части из них, не исключая и первого президента Чехословакии Томаша Гаррига Масарика, если не приятие, то во всяком случае интерес к феномену большевизма.

Во втором предисловии (Катержины Шимовой) на фоне проанализированного выше исторического контекста рассказывается краткая история создания в Чехословакии институций, посвященных налаживанию отношений с СССР («Новой Россией», как его нередко называли), не все из которых изначально были связаны с коммунистической партией, но которые так или иначе или подпадали под ее влияние, или исчезали.

Ключевым для демонстрации замысла составителей антологии является послесловие под названием «Путешествия в утопию» (его автор также Катержина Шимова). Именно там отстаивается основная гипотеза составителей сборника о том, что межвоенные чехословацкие интеллектуалы воспринимали СССР прежде всего как утопию. Если предисловия написаны подчеркнуто в «сухом», фактографическом стиле, то послесловие носит полемический характер. Шимова, анализируя тексты, включенные в антологию, опирается на семиотический подход, рассматривая их как своего рода «гипертекст», который может быть проанализирован через «поэтику пространств». По мнению автора, бóльшая часть текстов о путешествиях в СССР построена по одной модели, восходящей к архаичному, присущему волшебным сказкам мотиву «инициации» и обретения героем сакрального знания или навыков путем приобщения к утопическому пространству-времени.

Большинство представленных в антологии текстов действительно имеют композиционное и смысловое сходство, которое определяется не только общим предметом описания. Как отмечает Катержина Шимова, для утопического жанра характерна стилизация под путевые заметки об отдаленной, незнакомой, экзотической стране, которая тем не менее может служить примером для подражания и перестройки «профанного» мира. Для описания Советской России во многих текстах, представленных в антологии, характерен ряд ключевых мотивов.

Первый из них — собственно мотив путешествия в иное, «зачарованное», пространство, в «место, которого нет» — во всяком случае на привычных политических картах мира. Эта тема (выпадения Советской России из мира — как с позитивными, так и с негативными коннотациями) во всяком случае в 1920-е воспринималась в Чехословакии как нечто очевидное. В манифесте созданного в 1924 году «Общества экономического и культурного сближения с новой Россией» констатируется, что современное чешское общество — несмотря на упомянутую выше роль России в чешском культурно-политическом дискурсе — «почти ничего не знает о СССР»:

«Безусловно, это особая ирония, что мы создаем сегодня чешское общество для сближения с Россией. Если вспомнить, чем Россия всегда для нас была, что в XV веке, что в XIX, как вся чешская жизнь находилась под влиянием чешско-русских отношений, название нашего общества может казаться издевательским. Но самое странное, что это действительно необходимо, что нынешнее состояние отношений между нациями и государствами таково, что прямо требует этого» (с. 53).

Зденек Неедлы в 1925 году на одной из лекций говорил, что СССР — это «страна не от мира сего», более таинственная, чем Конго или Марс (с. 198). А Карел Тейге словно вторил ему: «Путешествие в Москву и Ленинград более экзотично, чем в центральную Африку» (с. 224).

Дело было не только в идеологической пропасти между Европой и СССР, но и в чисто практических проблемах: добраться до Советского Союза было делом сложным[7]: «Большое искусство — просто попасть туда, в частном порядке это практически невозможно», — отмечал публицист Франтишек Клатил в 1931 году (с. 379). Конечно, ситуация не всегда была столь драматичной, как в 1920-м, когда в Советскую Россию приехали «первопроходцы» из Чехословакии[8], однако поездка в СССР не была простой и на протяжении всего межвоенного периода. В предисловии Даниэлы Коленовской подробно описана история появления «Интуриста» и других советских организаций, практика визитов так называемых «рабочих делегаций», в составе которых (если речь не шла о коммунистах, которые могли приехать по партийной линии), как правило, приезжали чехословацкие интеллектуалы. Всего, по подсчетам историка Яна Ломичека, в Советской России и СССР в 1920—1938 годах побывали около 18 тысяч чехословацких граждан (при этом часть из них приезжала на длительный срок как специалисты или рабочие — число тех, кто ездил в СССР в краткосрочные поездки, в среднем составляло около 500 человек в год) (с. 58).

Но дело, конечно, было не только в физических препятствиях, лежавших на пути из Чехословакии в СССР. Как писал Адольф Гофмейстер: «Очень просто поехать в Россию. Очень трудно, впрочем, покинуть ЧСР» (с. 440). СССР в текстах сборника предстает другим пространством не только физически, но и метафизически. Важную роль здесь приобретает мотив границы. Собственно, граница «социалистического отечества» — один из самых ранних топосов советской культуры, наделенных сакральным смыслом. Роль символической межи между мирами для большинства чехословацких путешественников играет граница Польши и СССР. Пересечение ее сродни инициации, переходу из профанного в сакральное пространство; «Эта чудесная страна на самом деле существует!» — восклицает, пройдя таможенный контроль, Витезслав Незвал, и он же сетует на обратном пути: еще час поездки, и «мое лицо наткнется на ржавую проволоку старого мира» (с. 519, 537). «Последнюю станцию капиталистического мира» и по контрасту с ней — первую советскую станцию описывает и Геза Вчеличка. Случаются и курьезы: внимательный наблюдатель Франтишек Клатил на станции Негорелое изучает не советский агитпроп, а подростка-беспризорника, который вычесывает вшей. Но, как правило, въезжая на поезде в СССР, путешественники испытывают эйфорию и экстаз, что на примере Юлиуса Фучика анализирует, в частности, Томаш Гланц[9].

Центр сакрального пространства СССР, безусловно, Красная площадь, по словам Марии Майеровой, это «ковчег, везущий драгоценный груз от берегов прошлого к берегам будущего». Метафизическое измерение вообще очень важно для описания Советского Союза. Множество авторов, иногда сами того не замечая, описывают советскую идеологию и ее практическое воплощение как квазирелигиозный феномен, пишут об энтузиазме и вере (в социализм или «в пятилетку») как основах советской жизни: «Большой энтузиазм и почти религиозная вера в пятилетку и в будущее огромной страны» (Франтишек Клатил, с. 381), «Пятилетка — вавилонская башня людской гордости, которую, наконец, удастся достроить» (Мария Пуйманова, с. 480), «Обожествление технической культуры и цивилизации» (Богумил Матезиус, с. 231).

Но Советская Россия — это не только иное пространство, там по иному течет время, что отражено в названии знаменитой некогда книги Юлиуса Фучика «В стране, где завтра уже означает вчера». Заглавие это многогранно — здесь, конечно, есть и то значение, которое подчеркнули в свое время советские переводчики («В стране, где наше завтра уже стало вчерашним днем»), но присутствует и более глубокий смысл: в Советском Союзе время идет быстрее, чем в остальном мире, в нем нет сегодняшнего дня, и даже день завтрашний, наступив, немедленно превращается во «вчерашний». Фучику вторит и архитектор Бедржих Фойерштейн: «В СССР нет сегодняшнего дня — все для завтрашнего». Впрочем, это не исключает того, что «советскими глазами на нас смотрит смысл нашего времени», — как пишет другой архитектор Иржи Крога (с. 424—425).

СССР — это не только метафизический образ будущего, но и предвестник реального будущего, которое, как убеждены авторы текстов, непременно ждет буржуазную Европу, включая Чехословакию. «Ленточка с надписью “Пролетарии всех стран, соединяйтесь” и “РСФСР”. Эти буквы надо помнить и надо выучить эти слова, потому что это завтрашний день мира», — утверждает Иван Ольбрахт (с. 123). Для Эгона Эрвина Киша Советская Россия уже в 1927 году опережает Запад «на сто лет». Мария Пуйманова уверена: «В СССР начинается будущий век человечества», сопоставимый по своему значению с эпохой раннего христианства» (с. 476).

Но едва ли не самое главное, что отличает СССР от «профанного» мира — это мотив «нового человека». Советский Союз воспринимается не только как иное время и пространство, но и как движение к новой фазе развития человечества, к «комплексному превращению человека в существо нового типа, в нового, советского, человека» (с. 760). Меняется и внешний облик этого человека (культ весны, молодости, силы), и его качества, главным из которых становится коллективизм, стремление быть «деталью» в «машине» справедливого общества. Авторы, конечно, не ограничиваются декларациями и приводят практические примеры воспитания новых людей. Словами Фучика, в СССР «из человека вырастает человек»: «Четыре года назад из деревни пришел неграмотный, грязный, ничего не понимающий... спустя год он стал ударником», а сейчас спешит в Парк культуры на филармонический концерт (с. 357). Геза Вчеличка описывает образцовых советских детей, которые прыгают с вышек ОСОАВИАХИМа и хотят быть летчиками и челюскинцами: «Нетерпеливые детские мечты, смелые и трудные, венчаются общим пионерским кличем, полным нетерпения помогать людям, посадить цветок счастья в каждом пролетарском сердце» (с. 551). В новых людей, «адептов посвящения», превращаются и граждане Чехословакии, посетившие СССР. Лучше всего эта идея выражена знаменитыми словами, которыми открывается «Правда о Советской России» Шмерала: «Я возвращаюсь из другого мира, возвращаюсь новым человеком».

Есть, впрочем, тот, по образу и по