[стр. 162—189 бумажной версии номера] [1]

Глава первая. Чиновник (1936—1945)

В октябре 1946 года сотрудник немецкой полиции опросил владельца дома по Паризерштрассе, 21/22 в Берлине относительно личности одного из бывших жильцов. У домовладельца о квартиросъемщике Сергиусе фон Таборицки остались самые лучшие впечатления — жилец был основательным, добросердечным человеком, любимым соседями:

«Однажды он рассказал о своем прошлом, прежде он был русским подданным. В России его трижды приговаривали к смерти, так как в борьбе против большевизма он расстрелял многих революционеров... Этот рассказ показался мне неправдоподобным, так как не вязался с его нынешним образом жизни... Он был, вероятно, членом НСДАП, некоторое время носил униформу... Он до самого конца был убежден в победе и даже записался добровольцем в фольксштурм».

Через два дня после взятия Берлина к дому подъехали советские офицеры и спрашивали о Таборицком. Но тот съехал задолго до этого, так как дом пострадал от бомбардировки.

Усердный полицейский разыскал затем бывшего сотрудника Министерства финансов рейха Виктора фон Кнорре, к которому Таборицкий перебрался в 1944 году. Тот добавил, что «за 14 дней до вступления русских в Берлин Таборицкий уехал на запад; адреса он мне не оставил, так как опасался преследований со стороны русских». По роду деятельности его гость был заместителем начальника Управления делами русской эмиграции: «Он занимался экономической и социальной опекой русских эмигрантов»[2].

Управление делами российской эмиграции — УДРЭ (Russische Vertrauensstelle) — было создано нацистами в мае 1936 года. Хотя за предшествующие этому 15 лет количество русских эмигрантов в Германии снизилось более чем в десять раз[3], новая власть посчитала необходимым присматривать и за оставшимися 45—50 тысячами. Если в немецких организациях к этому времени уже был проведен Gleichschaltung, то есть они были унифицированы и взяты под нацистский идеологический контроль, то эмигрантские общества продолжали существовать сравнительно автономно.

Начальником УДРЭ был назначен генерал Василий Бискупский. Его первые контакты с НСДАП относились еще к началу 1920-х, когда Альфред Розенберг состоял в созданном Бискупским и Максом фон Шойбнер-Рихтером в Мюнхене обществе «Ауфбау» («Восстановление»)[4], но в дальнейшем их пути разошлись не в последнюю очередь из-за несогласия Бискупского с отдельными идеями Розенберга — в частности с его поддержкой украинского сепаратизма. После прихода нацистов к власти, и особенно после создания в апреле 1933 года Внешнеполитического ведомства НСДАП во главе с Розенбергом, Бискупский отчаянно пытался восстановить старые связи и убедить Розенберга и его заместителя, также уроженца Российской империи и в прошлом секретаря «Ауфбау» Арно Шикеданца, в необходимости создания под их патронажем русского центра, который объединил бы все правые эмигрантские организации. Однако предложения Бискупского не были услышаны[5], а сам он был арестован как конфидент советского шпиона[6] и отпущен лишь через три месяца под письменное обещание не заниматься политической деятельностью на территории Германии. Окончательно разочаровавшись в Розенберге, Бискупский стал искать себе нового покровителя и к концу 1935 года нашел его в рейхсфюрере СС Генрихе Гиммлере[7]. В январе 1936-го Бискупский представил Гиммлеру обширный отчет о русской эмиграции, а также список вопросов, которые следовало бы обсудить лично[8]. Их встреча, по всей видимости, состоялась в феврале—марте, и на ней был принципиально решен вопрос о создании УДРЭ[9]. Эта новость вызвала немалое бурление в эмигрантской среде, о чем можно судить по многочисленным доносам и жалобам, поступившим в немецкие ведомства. Критиковался не только Бискупский[10], но и заместители, которых он себе назначил. В частности один из эмигрантов, работавший в фирме «Оккульта», назвал «неблагонадежным во всех отношениях, как морально, так и политически»[11], Сергея Таборицкого.

Илл. 1. Сергей Таборицкий, около 1937 года (Государственный архив Российской Федерации)

Имена Таборицкого и его друга Петра Шабельского-Борка были на слуху с марта 1922 года, когда в зале Берлинской филармонии они совершили покушение на выступавшего с докладом бывшего лидера кадетов Павла Милюкова. По воле случая Милюков остался жив, но от пуль Таборицкого погиб другой известный кадетский политик — Владимир Набоков, — отец ставшего знаменитым впоследствии писателя. Шабельский-Борк и Таборицкий были арестованы и осуждены.

Уже после их выхода из тюрьмы, в начале 1930-х, Бискупский приблизил к себе Шабельского-Борка и сделал его своим берлинским представителем (сам Бискупский до того, как занял пост начальника УДРЭ, жил в Мюнхене). Естественно, он назначил его и своим заместителем в УДРЭ. Логичным было и назначение Таборицкого: помимо дружбы с Шабельским, он был наиболее «онемечен» и имел неплохие связи среди берлинских нацистов «среднего звена».

Сразу после назначения Бискупский заявил, что его учреждение будет сугубо неполитическим и что он попытается внести примирение в ряды эмиграции и объединить ее; поставленные же перед ним задачи «весьма скромны: регистрация беженской массы, их организация в смысле бытовом, культурном и прекращение розни, а также принятие мер против тех, кто эту рознь будет злонамеренно вносить и раздувать»[12]. Некоторое время существовало своеобразное «двоевластие», так как продолжало действовать берлинское отделение Международного Нансеновского комитета по делам беженцев (в большинстве своем эмигранты были людьми без гражданства, и их личность удостоверял так называемый «нансеновский паспорт»), которое было закрыто лишь в апреле 1938 года[13]. Однако эмигрантам было понятно, что УДРЭ, созданное по прямой инициативе гестапо[14] и работающее с ним в тесной связи, гораздо влиятельнее.

Реформа эмигрантских организаций предполагала, что они будут консолидированы таким образом, что останутся одно политическое (естественно, пронацистское), одно военное, одно церковное и так далее объединения. К 1939 году эта задача в целом была выполнена. В частности, в конце 1938-го II (германский) отдел Русского общевоинского союза (РОВС), находившийся под началом генерал-майора Алексея фон Лампе, формально покинул головную организацию и образовал собственное Объединение русских воинских союзов (ОРВС), которое возглавил тот же Лампе. На территории Германии не входившие в РОВС воинские организации должны были присоединиться к ОРВС, в противном случае им грозил роспуск[15]. Впоследствии Лампе даже отмечал, что к плотной опеке со стороны гестапо, «на котором исключительно лежит ведение русскими эмигрантами, [...] мы давно привыкли и видим в этом кое-какие преимущества»[16]. Главы новых унифицированных организаций представляли отчеты в УДРЭ, которое в свою очередь регулярно рапортовало в нацистские ведомства[17]. Параллельно с реорганизацией из эмигрантского руководства удалялись нежелательные элементы: так, в начале 1938 года свой пост покинул глава «Дружины русских витязей» Владимир Слепян, в чьем арийском происхождении возникли сомнения, а из «Комитета помощи русским детям» был исключен Федор фон Шлиппе, который, хотя и был арийцем, имел неосторожность до 1933 года состоять в масонской ложе[18].

Постепенно был определен круг обязанностей УДРЭ. Всем эмигрантам старше 15 лет следовало выдать заверенные Управлением удостоверения с фотографиями и установить, насколько возможно, их политическую благонадежность[19]. Кроме того, УДРЭ должно было представлять справки об эмигрантах заинтересованным учреждениям, например налоговой службе или ведомству, проверявшему чистоту происхождения. Под общую регистрацию попали и русские евреи, чьи адреса в 1938 году были переданы гестапо[20]. Кому-то из них (особой логики в выборе не просматривалось) затем поступали предписания покинуть страну. Многие стремились уехать сами, но для этого требовались хотя бы какие-то средства. Частично их предоставляли еврейские благотворительные организации, но спасти удалось далеко не всех[21]. Устроившийся в 1941 году секретарем в УДРЭ, Владимир Янковский вспоминал:

«Моя работа [...] заключалась в восстановлении метрических справок о рождении, свидетельств о бракосочетании и уточнении подлинного арийского происхождения тех или иных лиц. [...] Каждому человеку требовалось доказать, что три поколения его родных как со стороны матери, так и со стороны отца не имели еврейской крови. Порой без такого доказательства несчастные люди попадали в концлагеря»[22].

Угрозы начальника УДРЭ в адрес «вносящих и раздувающих рознь» эмигрантов удалось — несмотря на поддержку гестапо — осуществить лишь частично. Далеко не все эмигранты были готовы признать свежеиспеченного «шефа», пусть и назначенного сверху. В частности, за распускание слухов против Бискупского в октябре 1938 года был арестован и впоследствии выслан в Италию один из видных русских национал-социалистов Владимир Левашов[23]. Выслан был и прежний идеолог «Ауфбау», а на тот момент сотрудник берлинской газеты «Новое слово» Георгий Немирович-Данченко, который в невменяемом состоянии сам явился в гестапо с рассказом о том, что его хочет отравить Иван Солоневич[24].

Именно вокруг «Нового слова», финансируемого и поддерживаемого все тем же Внешнеполитическим ведомством, концентрировалась оппозиция УДРЭ, после начала войны еще более укрепившаяся благодаря массовой миграции в Германию членов Национально-трудового союза нового поколения (НТСНП). Главный редактор газеты Владимир Деспотули открыто нападал на Бискупского: поместив объявление о проводимом УДРЭ «Дне русской культуры»[25], он тут же написал в передовице:

«Лицемерием, нестерпимой фальшью отдает от празднования за границей так называемых дней русской культуры. [...] Все замусолено, стерто, затаскано. Лишь снаружи немного припомажено дешевым фиксатуаром лубочного патриотизма»[26].

Другой сотрудник «Нового слова» — Виктор Ларионов[27] — был поставлен УДРЭ во главе созданной весной 1939 года в рамках унификации единой Национальной организации русской молодежи (НОРМ). Но уже к осени он основательно рассорился со своими помощниками, а также с братом генерала Константином Бискупским[28], в результате чего был вынужден покинуть свой пост. Он сообщил газете, что монархисты-легитимисты (читай: Бискупский) «путем компромиссов, уступок и приспособленчества хотят любой ценой гальванизировать обреченную историей мертвечину»[29]. После отставки Ларионова куратором НОРМ стал Таборицкий:

«У [Таборицкого] для работы с молодежью не было ни знаний, ни опыта, ни времени. [...] Таборицкий никогда не посещал НОРМ и в дела молодежи не вмешивался. Он писал начальству отчеты и иногда выступал как глава НОРМа на страницах [Нового слова]»[30].

В феврале 1940 года Сергей Таборицкий подал заявление о вступлении в НСДАП. Прием, однако, затягивался. Партийных бюрократов смущали две вещи: русское происхождение (он указал в анкете, что и мать, и отец его были «русскими немцами», слово «русский» в обоих случаях было отчеркнуто чиновниками) и приговор за убийство. Дело дошло до партийного суда. Хотя министр юстиции рейха по указанию канцелярии фюрера еще в феврале специальным указом вернул Таборицкому утраченные им при осуждении права, вердикт суда был амбивалентен: раз Милюков сам покинул территорию России после октябрьской революции, то он не имеет отношения к большевизму, а значит, покушение на него не является «политической заслугой». Но, очевидно, за Таборицкого замолвили словечко «наверху», так как в апреле 1942 года, он был задним числом со дня регистрации заявления принят в НСДАП и получил партбилет № 8764347[31].

Илл. 2. Учетная карточка НСДАП, фрагмент (Bundesarchiv Berlin)

Фактически Таборицкий был «оком гестапо» в среде русской эмиграции, тем самым оно получало сведения о неблагонадежных русских из первых рук. Поступив на службу в УДРЭ, Янковский обнаружил, что генерал Бискупский является лишь ширмой, «фактическим и всесильным хозяином Управления был [...] Таборицкий»[32]. Неудивительно, что со временем отношения Таборицкого с Бискупским (а также с Лампе) заметно охладели[33].

С началом Второй мировой войны число русских эмигрантов в Германии впервые за многие годы стало снова расти. Еще раньше, в январе 1937 года, группа, состоящая из 150—200 офицеров, живущих во Франции, обратилась в УДРЭ за разрешением въехать в Германию, чтобы оттуда бороться с большевизмом. Гестапо запретило Бискупскому отвечать на письмо[34]. После оккупации Бельгии и Франции поток эмигрантов, отправлявшихся в Германию на заработки, резко увеличился, при этом УДРЭ пыталось по возможности управлять процессом[35].

В преддверии войны с СССР, в конце мая 1941 года, Лампе направил главнокомандующему сухопутными силами вермахта, генерал-фельдмаршалу Вальтеру фон Браухичу, письмо, в котором ставил ОРВС в распоряжение немецкого командования, сделав, правда, оговорку: «Мы твердо верим, что... доблестная Германская армия будет бороться не с Россией, а с овладевшей ею и губящей ее коммунистической властью»[36]. В тот момент официального ответа на это обращение не последовало, к тому же возглавивший вновь образованное Восточное министерство Розенберг был против любого задействования эмигрантов на завоеванной территории. В сходном духе было выдержано предвоенное распоряжение шефа РСХА Рейнхарда Гейдриха: местным отделениям управления делами эмигрантов предписывалось известить своих подопечных, что они не имеют права покидать место жительства без особого полицейского разрешения[37].

Но в то же время вермахту были необходимы переводчики, поэтому приходилось, особо это не афишируя, прибегать к услугам русских эмигрантов, в том числе не имевших гражданства рейха. На самую широкую ногу дело поставила 9-я армия, так как служивший в ней переводчиком эмигрант Борис Карцов, с одной стороны, был еще с польской кампании доверенным лицом командующего армией, генерал-полковника Адольфа Штрауса, а с другой стороны, имел хорошие связи в Берлине. В результате только в 1941 году армия получила несколько десятков переводчиков-эмигрантов от неофициальной «организации Карцова—Таборицкого»[38]. С подъемом партизанского движения переводчики-белоэмигранты — как правило, бывшие офицеры — начали создавать антипартизанские отряды, вербуя в них пленных красноармейцев[39]. Первые такие отряды в 9-й армии зарекомендовали себя неплохо, но требовался постоянный приток новобранцев, и Таборицкий расширил рамки «призыва» на чешский протекторат и оккупированную Францию. Так, представитель УДРЭ в Праге получил в начале января 1942 года от Таборицкого письмо, в котором предлагалось «по поручению Германского Военного Командования в спешном порядке представить списки лиц, желающих принять участие в борьбе против большевиков в качестве лиц, могущих быть полезными благодаря своему воинскому духу, воспитанию и выправке [...] или же в качестве переводчиков»[40].

Всего по этому каналу на германо-советский фронт попали до тысячи белоэмигрантов, но это был не единственный вариант трудоустройства, который предлагал Таборицкий. Один из мемуаристов так вспоминал свой приезд в Берлин в 1941 году:

«В русском комитете генерала Бискупского меня встретили очень любезно, и некто Таборицкий, игравший в комитете крупную роль, предложил мне поступить в гестапо, говоря, что имеет там большие связи. Я сделал вид, что ничего в этих делах не понимаю. Тогда Таборицкий передал меня двум молодым людям, которые [...] повели меня с собой в ресторан и начали объяснять, как легко, выгодно и приятно служить в гестапо»[41].

В компании ленивого и склонного мыслить стратегически Бискупского и увлеченного духовными исканиями Шабельского-Борка Таборицкий был единственным человеком, способным к повседневной конторской работе, поэтому сюжет о том, как вновь прибывший в Берлин русский эмигрант идет в УДРЭ и встречает там Таборицкого, повторяется из источника в источник. Так, Глеба Рара направили «в отделение гестапо по русской эмиграции». Он вспоминает: «Меня... пустили в какой-то кабинет, там был стол, за которым сидел господин средних лет, даже довольно старый уже, в коричневом пиджаке со значком SA — штурмовиков»[42]. Он был «педантом и вел опрос по-военному»[43]. «Нервный, говоривший очень быстро, шепелявил, так как в верхней челюсти не имел несколько зубов»[44]. «Исполнял свое служение “не вздыхая, а охотно”, так сказать “со вкусом”»[45].

Еще в апреле 1939 года Таборицкий перевез в Берлин из Парижа своего младшего брата Николая, которого устроил работать в специальную службу, занимавшуюся прослушкой иностранных радиопередач (Sonderdienst Seehaus). После начала войны с СССР Николай подал прошение о получении немецкого гражданства, указав, что в этом случае готов отправиться добровольцем на фронт в качестве переводчика. Родословная Таборицкого-младшего была изучена, в ней обнаружили лишь четверть немецкой крови, в гражданстве было отказано[46].

По мере увеличения числа остарбайтеров и военнопленных-коллаборационистов, освобожденных из лагерей, УДРЭ по возможности присматривало и за ними на предмет благонадежности. В то же время «было сообщено о нежелательности контакта между эмиграцией и сов[етскими] людьми. В этом смысле были сделаны разъяснения и Бискупским, и Таборицким. Эмигранты приняли это разъяснение к сведению (гестапо с ними не шутило) и вели себя осторожно»[47]. Когда летом 1944 года гестапо начало массовые аресты членов НТСНП, злопамятный Таборицкий «издевался над Союзом и глумился над [супругой одного из арестованных], пришедшей к нему за помощью»[48]. Осенью 1944-го он приезжал в Прагу и агитировал местных эмигрантов, в том числе старших школьников, ехать на работы в Германию и вступать во вспомогательную службу противовоздушной обороны[49]. Есть, впрочем, и более лестные свидетельства о его последних днях в УДРЭ: при приближении советских войск к Данцигу Таборицкий добился отмены незаконного приказа о мобилизации эмигрантов, а чуть позже «спас жизнь многим сотням, если не тысячам, русских берлинцев, которым... помог уехать из Берлина вопреки приказу Гитлера»[50]. Вместе с ними уехал и он сам.

Глава вторая. Гражданин (1932—1938)

4 мая 1932 года уполномоченный Таборицким адвокат подал в Министерство внутренних дел прошение о получении его клиентом гражданства рейха. Сергей Таборицкий, говорилось в прошении, родился 15 августа 1895 года в Санкт-Петербурге. Родители были дворянами, отца звали Владимир Васильевич, он владел родовым поместьем Яблоновка под Чистополем, мать — Анна Владимировна, урожденная Добровольская, из Белой Церкви. Бабушка по материнской линии, Элизабет фон Хове, происходила из балтийских немцев.

Таборицкий окончил кадетский корпус в Санкт-Петербурге, в начале Первой мировой войны служил юнкером-ординарцем при великом князе Михаиле Александровиче, через восемь месяцев был направлен в офицерскую артиллерийскую академию, откуда в 1916 году выпустился в Черкесский полк «Дикой дивизии». В октябре произведен в старшие лейтенанты (так в тексте). В 1917 году был в Петрограде, с июля по октябрь 1918-го — в Прибалтике, где сотрудничал с немецкими войсками. С октября 1918-го служил в Киеве под началом генерала, графа Федора Келлера. Был арестован петлюровцами и посажен в тюрьму, откуда освобожден немецкими войсками незадолго до Рождества и с ними выехал в Германию. В Германии сперва работал в газете, выступавшей за тесное сотрудничество с Россией. После банкротства газеты два года был сельским рабочим в Мекленбурге на берегу Балтийского моря. Оттуда перебрался в Мюнхен, где устроился наборщиком в типографию. Через три месяца вместе со своим другом Петром Шабельским-Борком поехал в Берлин, где они запланировали покушение на русского эмигрантского политика Милюкова. Живший тогда в Париже, Милюков был всегда ориентирован на Францию, выступал за оккупацию Рейнской области и тем не менее приехал в Берлин читать доклад. Но в зале филармонии пули друзей попали не в Милюкова, а в бывшего члена Государственной Думы Набокова, который погиб на месте. 7 июля 1922 года Таборицкий за нанесение телесных повреждений со смертельным исходом был приговорен к 1