<p>Принимаясь несколько лет назад за написание статьи, посвященной «изготовлению» национального культурного наследия во Франции, я полагала, что в основном придется работать над эстетическими аспектами нового поля, которые одновременно позволят мне расширить познания в области социологии искусства. К моему удивлению, однако, довольно скоро выяснилось, что эстетика в интересующем меня контексте играет второстепенную роль. Я также думала, что много придется говорить о природной среде, поскольку наследие, о котором идет речь – у нас во Франции его обозначают термином <em>patrimoine</em>, – очевидно отсылает к артефактам <em>in</em> <em>situ</em>, в основном зданиям и их связям с конкретной точкой ландшафта<a href="#_ftn2" name="_ftnref2" title="">[2]</a>. Но то, что открылось передо мной в процессе работы, в свете этих ожиданий оказалось весьма обескураживающим: для специалистов, занимающихся <em>patrimoine</em>, искусство и эстетическое как таковое вообще предстают маргинальными сюжетами, в то время как более важными им кажутся совершенно другие вещи, причем некоторые из них считаются ключевыми и в проблематике окружающей среды. Именно об этом и пойдет речь в настоящей статье.</p>
<p>Несомненно, мой текст разочарует тех, кто ожидает от него – как от какого-нибудь этапного социологического конгресса – необычайных теоретических прорывов по части таких понятий, как «культура», «национальная идентичность», «постмодернизм» или, скажем, «социальное», располагающихся в том понятийном поле, которое часто мистифицируется в метафизической версии социологии, стремящейся обрести некий трансцендентальный принцип. В мои планы не входило также доказательство того, что наследие лишено собственной природы, представляя собой «социально конструируемый» феномен: этот тезис, собственно, и не удовлетворил бы социологов, став для них лишь отправным пунктом для выяснения того, как данный феномен создавался, трансформировался и поддерживался человеческими сообществами. Нет, мой замысел гораздо скромнее: я просто попытаюсь описать определенную разновидность опыта, а именно опыт наследия, отталкиваясь от заложенных в нем ценностей и пользуясь методами эмпирической, прагматической и ценностно нейтральной социологии, разрабатываемой мною в последнее время.</p>
<p>Вместе с тем упомянутый опыт в моей статье будет рассматриваться глазами не тех, кто посещает исторические монументы или любуется старой живописью в соборах, а тех, кто «изготавливает» наследие – то есть глазами профессиональных историков-искусствоведов, выбранных нашим Министерством культуры для определения того, достойны ли то или иное строение, тот или иной артефакт включения в корпус национального наследия. Во Франции эти люди входят в состав специальной административной структуры, созданной в 1960-е годы и называющейся <em>Inventaire général du patrimoine culturel</em>. Я предполагаю, что аналогичные службы имеются в большинстве европейских стран.</p>
<p>Но перед тем, как обратиться к критериям и ценностям, которыми пользуются специалисты, решающие вопросы об отнесении к культурному наследию, я должна сказать несколько слов о том, как разрастался его корпус в последнее время и каковы возможные причины этого разрастания.</p>
<p> </p>
<p><strong>1. Резкое расширение корпуса национального культурного наследия и возможные причины, его объясняющие</strong></p>
<p>От поколения к поколению корпус национального наследия драматично разрастался; особенно заметным этот процесс стал в последние десятилетия. Во Франции в 2007 году под охраной государства находились более 43 тысяч монументов, имевших статус «Monuments historiques», причем каждый год их число увеличивается еще примерно на 140 объектов. Между тем с 1836-го по 1840 год, в первую пятилетку существования упомянутой государственной службы, подобной классификации удостоились лишь 13 памятников. И эту тенденцию нельзя считать ни сугубо французской, ни специфически европейской: в ХХ веке охрана «исторических памятников», или «национального наследия», стала общемировым явлением.</p>
<p>Вероятно, подобный общемировой тренд должен объясняться какими-то общими «социальными» или «культурными» причинами, и философы, историки, социологи и антропологи не раз предлагали различные варианты такого объяснения. Некоторые французские историки, например, связывают возникновение в нашей стране самогó понятия «исторический памятник» с реакцией на разрушения, причиненные революцией. Аналогичную концепцию в 1980-е годы, на гребне последней волны увлечения историческим наследием, выдвинули и социологи: интерес к наследию, заявили они, после Второй мировой войны действительно нарастает из-за разрушения – но разрушения, вызванного не революционными потрясениями, а индустриальной модернизацией. Здесь уместно сослаться и на французского антрополога Мориса Годелье, согласно которому, любое общество различает три категории вещей: те, которые можно продать; те, которые можно отдать даром, и те, с которыми расставаться не следует. Соответственно, современный культ наследия может выступать порождением своеобразного «трансфера священного»: в символической системе современных обществ, переживающих болезненный процесс «расколдовывания мира», артефакты наследия играют роль прежних «сокровищ», религиозных или монарших<a href="#_ftn3" name="_ftnref3" title="">[3]</a>.</p>
<p>Впрочем, моя задача заключается не столько в том, чтобы выявить причины «разбухания» нашего национального наследия, сколько в раскрытии и описании его модальностей изнутри. В подобной перспективе вопрос «почему» уступает место вопросу «как», а «объясняющая» социология вытесняется социологией «понимающей».</p>
<p> </p>
<p><strong>2. Как действуют те, кто «изготавливает» наследие</strong></p>
<p>Каким образом действуют люди, на которых ложится ответственность по «изготовлению» наследия? Иначе говоря, как происходит отбор артефактов для включения в корпус «исторического наследия»?</p>
<p>По моему мнению, технологии инвентаризации и методики описания, используемые специалистами по наследию, становятся все более изощренными и тонкими, а набор критериев для отбора расширяется. Это позволяет все большему числу артефактов пополнять перечни объектов культурного наследия.</p>
<p>Предпринятый мной в 2004 году этнографический анализ деятельности французской службы, занимающейся наследием, позволяет взглянуть на этот вопрос под новым углом. Я рассматриваю работу этой службы в рамках вполне конкретного контекста: то, что называют «прагматической социологией», основывается на наблюдении, производимом в реальной ситуации и фокусирующемся на непосредственных действиях актора. Следует подчеркнуть, что, с моей точки зрения, подобный методологический подход отсылает не столько к «прагматической» философии, сколько к лингвистическому «прагматизму», который сосредоточивается на реальном и конкретном использовании языка, а не на абстрактных принципах его грамматики. В свете прагматического подхода объекты и субъекты воспринимаются в перспективе их действий; они активны, в них нельзя видеть лишь пассивных носителей различных проекций – будь то проекции социальных категорий или коллективных репрезентаций.</p>
<p>Опираясь на эту прагматическую методику, я проследила за деятельностью дюжины специалистов, работавших «в поле» (<em>sur</em> <em>la</em> <em>terrain</em>) – в те моменты, когда они занимались изучением зданий в конкретной местности, пытаясь установить, какие из них достойны внесения в реестры, научного описания и, возможно, отдельного изучения. Я просила их определять проблемы, с которыми они сталкивались, и критерии, которые они использовали. Итогом этой работы стали около 40 часов интервью, сопровождаемых фотографиями и документами. Позже интервью были подвергнуты тематическому анализу. Результаты исследования были обнародованы в нескольких статьях, а потом и в книге<a href="#_ftn4" name="_ftnref4" title="">[4]</a>.</p>
<p> </p>
<p><strong>3. Критерии, используемые на практике</strong></p>
<p>Осуществив всю эту работу, я смогла выделить критерии, используемые самими специалистами, а также сопоставить эти критерии с теми нормами, следование которым от специалистов ожидается.</p>
<p>Данные критерии исходят из некоторого числа показателей, которые Джеймс Гибсон объединяет в понятии «предрасположенность» (<em>affordances</em>)<a href="#_ftn5" name="_ftnref5" title="">[5]</a> – например, форма окна. Что касается самих критериев (например, даты возведения здания), то некоторые из них предписываются официально (например, в методических указаниях, подготавливаемых дирекцией службы), а другие не имеют подобного статуса, поскольку считаются маргинальными или проблематичными. Далее, одни критерии считаются безоговорочными (то есть их в любом контексте воспринимают как позитивные – например, такова древность объекта), в то время как другие рассматриваются в качестве амбивалентных (то есть они могут быть как позитивными, так и негативными – в зависимости от контекста: такова, например, редкость объекта).</p>
<p>Можно перечислить <em>четыре категории критериев</em>, учитывая, с одной стороны, их близость к «официальным» нормам или предписаниям, а с другой стороны, их уязвимость в случаях контекстуальных вариаций. На первой оси, таким образом, предписанные критерии противопоставляются критериям неавторизованным; на второй оси однозначные критерии противостоят амбивалентным. Совместив эти две оси, мы получаем четыре ключевых категории критериев:</p>
<p>1) Предписанные и однозначные критерии (прежде всего состояние объекта и его возраст).</p>
<p>2) Предписанные и амбивалентные критерии (прежде всего редкость одинаковых объектов).</p>
<p>3) Латентные критерии (например, материальная доступность объекта).</p>
<p>4) Единственный недопустимый критерий – «красота», поскольку он считается слишком субъективным для вынесения научного суждения о принадлежности к историческому наследию. Тем не менее термины эстетического словаря («прекрасное», «безобразное» и тому подобное) время от времени появлялись в комментариях моих собеседников, хотя их упоминание неизменно делалось либо вполголоса, либо в шутливом тоне.</p>
<p>Около двух десятков критериев, выделенных мной в ходе исследования, распределяются по этим четырем категориям. Таков был <em>первый шаг</em> моего анализа. Я не привожу здесь полного списка критериев, поскольку меня больше интересует второй шаг, а именно раскрытие ценностей, которыми указанные критерии подкрепляются. Под «ценностями» в данном случае имеются в виду <em>принципы, на основании которых выносятся ценностные суждения</em>.</p>
<p> </p>
<p><strong>4. Основные фундаментальные ценности</strong></p>
<p>Второй шаг обнаруживает небольшое число <em>фундаментальных ценностей</em>, на которых базируются описанные критерии. Этих ценностей всего пять:</p>
<p>1) Ценность <em>аутентичности</em>, отсылающая к неразрывности связи между нынешним состоянием объекта и его происхождением. Эта ценность абсолютна: в ней заключена сама суть наследия.</p>
<p>2) Ценность <em>древности</em>, отсылающая к длительности уз, протягивающихся от настоящего момента до момента происхождения. Она абсолютно релевантна для традиционного, или обыденного, восприятия и относительно релевантна для научного подхода.</p>
<p>3) Ценность <em>редкости</em>, отсылающая к незначительному количеству объектов указанной категории. Она более релевантна для традиционного, или обыденного, восприятия, в то время как научный подход предпочитает ценить артефакты исходя из их принадлежности к сериям.</p>
<p>4) Ценность <em>красоты</em>, в чем бы ни заключался ее критерий – в гармонии, симметрии, элегантности и так далее. Она релевантна для традиционного, или обыденного, восприятия, в то время как научный подход предпочитает понимать под красотой типичность, соответствие качествам, присущим целому классу артефактов.</p>
<p>5) Ценность <em>сигнификации</em>, отсылающая к способности объекта выражать смыслы, символизировать нечто, допускать различные комментарии и интерпретации; она более характерна для научного подхода.</p>
<p>Все перечисленные ценности, за исключением всегда присутствующей ценности аутентичности, варьируют в зависимости от различного понимания наследия. На одном краю шкалы мы находим традиционное, или обыденное, восприятие, на другом краю – более научный подход. Именно последний интересовал меня в ходе исследования.</p>
<p> </p>
<p><strong>5. Семейства ценностей</strong></p>
<p>Третий шаг анализа демонстрирует, как перечисленные пять ценностей могут соотноситься с <em>более широкими «ценностными регистрами»</em>, то есть с более масштабными <em>семействами ценностей</em>, обнаруживаемыми во многих других контекстах социальной жизни: от современного искусства до корриды, от политики до науки, от религии до спорта. Рассмотрев ценностные суждения, выносимые в различных ситуациях, я составила набор ценностных регистров, среди которых – этический, эстетический, герменевтический, гражданский, правовой, экономический, домашний, функциональный, репутационный, очищающий и другие.</p>
<p>Что касается национального наследия, то релевантный репертуар ценностных регистров позволяет нам приписать ценность <em>древности</em> к регистру «домашнего» (<em>domestic</em>). Если воспользоваться моделью тем «справедливости», которую предложили французские социологи Люк Болтански и Лоран Тевено<a href="#_ftn6" name="_ftnref6" title="">[6]</a>, то «домашний» регистр связан с уважением к старшим, почитанием семьи, заботой о традиции; все эти атрибуты явно присутствуют в самом понятии наследия, идет ли речь о наследии семейном или национальном.</p>
<p>В свою очередь ценность <em>аутентичности</em> сопряжена с регистром, который я именую «очищающим»; он затрагивает все ценности, которые сродни целостности и прежде всего неразрывности происхождения и нынешнего состояния. Именно данным обстоятельством объясняется, что аутентичность зачастую соседствует с экологическими ценностями. Наследие вообще очень тесно связано со средой: и то и другое требует чистоты, что заставляет ценить аутентичность наряду с «экологической безупречностью».</p>
<p>Далее, ценность <em>сигнификации</em> отсылает к герменевтическому регистру, поощряя поиск смыслов, символизм и интерпретацию. В научном подходе к наследию она занимает центральное место – это подтверждает моя работа со специалистами государственной службы наследия, – в то время как в менее специализированной среде ее подменяет ориентация на красоту, присущая профанному отношению к наследию.</p>
<p>Сама же ценность <em>красоты</em> указывает на эстетический регистр. В данном случае уместно заметить, что в определении отношения к наследию этому регистру принадлежит далеко не первое место. В частности, недопустимо смешивать эстетический регистр с очищающим или герменевтическим регистрами: требование аутентичности или осмысленности отнюдь не влечет за собой императив красоты. Современное искусство, как я пыталась показать в своих предыдущих работах<a href="#_ftn7" name="_ftnref7" title="">[7]</a>, представляет собой наиболее очевидный пример необходимого разрыва между красотой, аутентичностью и смыслом. Другой иллюстрацией того же феномена выступает наследие.</p>
<p>Но как обстоит дело с ценностью редкости, упомянутой выше? Ее стоит связывать не столько с одним из «ценностных регистров», сколько с другой и более общей категорией, которую я называю «ценностной сферой».</p>
<p> </p>
<p><strong>6. Две ценностные сферы</strong></p>
<p>Четвертый и заключительный шаг моего анализа предполагает выделение «ценностных сфер», представляющих предельный уровень обобщения. Высокая генерализация открывает возможность для сопоставления с иными ценностными системами производимого в различных контекстах. Две сферы, о которых идет здесь речь, я называю «сферой сингулярности» (<em>régime de singularité</em>) и «сферой общности» (<em>régime de communauté</em>).</p>
<p>Для того чтобы понять, что под этим подразумевается, необходимо вернуться назад, к понятию «редкости». Читатель не мог не заметить, что я не стала относить эту ценность ни к одному из вышеупомянутых ценностных регистров. Причина заключается в том, что у редкости – особый статус. Это амбивалентная ценность, поскольку она может быть окрашена как позитивно, так и негативно. В позитивном ключе она воспринимается в рамках традиционной концепции наследия, в центре внимания которой немногочисленные «шедевры»; но при более научном взгляде редкость оборачивается своей негативной стороной, поскольку науку, генерирующую типологии, интересуют прежде всего серии и типы. Говоря более конкретно, редкость не стоит в одном ряду с прочими ценностями: это скорее что-то вроде этикетки, которой наделяются иные ценности. Например, суждение о красоте артефакта можно выносить исходя из его полнейшего соответствия принятым нормам («сфера общности») или, напротив, отталкиваясь от его оригинальности («сфера сингулярности»); аутентичность можно видеть в серийном («сфера общности») или индивидуальном («сфера сингулярности»); сигнификацию можно рассматривать исходя из того, выступает ли она доступной для всех («сфера общности») или же остается эзотеричной («сфера сингулярности»).</p>
<p>Вот почему редкость, наряду с ее противоположностью в лице общераспространенности (не-редкости), следует называть «ортогональной» (перпендикулярной) ценностью, оформляющей иные ценности, усиливая либо ослабляя их. Обе эти сущности имеют отношение к порядку более высокого уровня, нежели «ценностные регистры»: к тому, что я называю «режимом» (или «сферой») квалификации, где под «квалификацией» имеются в виду одновременно «определение» и «оценка». В данной перспективе «сфера сингулярности» оценивает то, что является редким и уникальным, выделяется из общего ряда, а в противостоящей ей «сфере общности» оценивается многочисленное, конвенциональное, стандартное. Кстати, стоит обратить внимание на то, что понятие монумента явно отсылает к «сфере сингулярности» (поскольку в его основе шедевр, исключительный артефакт), в то время как понятие наследия скорее имеет отношение к «сфере общности» (поскольку оно принадлежит всему сообществу). Этот двойственный аксиологический статус национального наследия (<em>patrimoine</em>) является, возможно, одной из причин того, почему связанные с ним вопросы столь будоражат социологов и прочих акторов: наследие способно удовлетворить ожидания как тех, кто ценит единичность, так и тех, кто ориентирован на общедоступное.</p>
<p>Вся совокупность, объединяющая «предрасположенность», «критерии», «ценности», «ценностные регистры» и «ценностные сферы», составляет <em>аксиологию культурного наследия</em>, то есть ценностную систему, регулирующую функционирование этого весьма особого царства нашей культуры. Именно здесь открывается новая перспектива для предложенной мной в самом начале статьи социологии ценностей – неэссенциалистской, прагматичной, эмпирической и аксиологически нейтральной.</p>
<p>Отсюда же проистекает и ответ на вопрос, поставленный мной выше. Главную причину, из-за которой корпус национального наследия стремительно расширяется на протяжении последнего поколения, не стоит связывать с такими понятиями, как «идентичность», «культура», «общество постмодерна»; скорее всего это явление обусловлено тем, что институции, которые осуществляют администрирование в культурной сфере, сейчас применяют все более научные методы селекции. Эти методы минимизируют значение красоты, одновременно расширяя границы древности, превознося ценность сигнификации и добавляя ценность типичности к более привычной ценности редкости.</p>
<p>Я закончу этот материал рассуждением, посвященным определению наследия. Наблюдая за тем, как национальное наследие «изготавливается» специалистами, нельзя не задаться вопросом: так что же, в конце концов, представляет собой «патримониальный» объект?</p>
<p> </p>
<p><strong>7. От наследия к «патримониальной функции»</strong></p>
<p>Читателю, несомненно, понятно, что я не собираюсь предлагать какого-то онтологического, априорного определения наследия. Если мыслить в номиналистском ключе, то в основе здесь лежит стремление к пониманию того, что конкретно имеют в виду акторы, когда они пользуются данным термином или когда они желают классифицировать объект указанным образом. Вот почему, вместо того, чтобы использовать слова <em>heritage</em> или <em>patrimoine</em>, я предпочитаю говорить о «патримониальной функции». Подобным же образом, касаясь каких-то особенностей объекта, связанных с его заменяемостью и замещаемостью (будь то реликвия, фетиш или произведение искусства), Мишель Фуко применяет термин «функция-автор», а я сама рассуждаю о «функции-личности» (<em>fonction-personne</em>)<a href="#_ftn8" name="_ftnref8" title="">[8]</a>. В такой перспективе наследие оказывается не чем иным, как особенным состоянием, возникающим в силу того, что какие-то объекты претерпевают определенного рода воздействие – посредством жеста, письма, устного слова, закона, финансового обмена и так далее. Эти вещи могут быть либо артефактами (в случае исторических памятников), либо природными объектами (в случае ландшафтов); кроме того, исходя из принятого недавно ЮНЕСКО понятия «нематериального наследия», они могу быть вообще лишены вещественности.</p>
<p>Руководствуясь подобной перспективой, <em>патримониальную функцию</em> можно определить как целый набор <em>действий</em>, направленных на сохранение объекта в <em>неизменном виде</em> и удовлетворяющих двум условиям: во-первых, они должны <em>принадлежать сообществу</em> и рассматриваться в качестве коллективного блага (даже если они юридически пребывают в частном владении), а во-вторых, их ценность должна оставаться <em>непреходящей</em>. Кстати, сам по себе непреходящий характер ценности проистекает из упомянутых выше четырех основных аксиологических принципов, или, говоря иначе, четырех ценностей: аутентичности (отсылающей к очищающему регистру), древности (отсылающей к домашнему регистру), сигнификации (отсылающей к герменевтическому регистру) и красоте (отсылающей к эстетическому регистру). Перечисленные четыре ценности можно подкрепить и пятой: редкостью (отсылающей к сфере сингулярности).</p>
<p>Первое из двух упомянутых условий – принадлежность к сообществу – связано с <em>пространственной</em> протяженностью, вовлекающей большое число людей; без его соблюдения невозможно будет отличить патримониальный артефакт от обычного семейного имущества вроде картины, висящей в моей гостиной. Что касается второго условия – непреходящей ценности, – то за ним стоит <em>временнáя</em> протяженность, без которой патримониальный артефакт будет неотличим от иных объектов, обеспечивающих общественное благо – вроде дорожного указателя или телефонной будки.</p>
<p>Таким образом, патримониальная функция позволяет перевести объект из состояния частного блага в состояние общественного блага как его определяют экономисты: после подобного перевода его потребление становится доступным каждому, причем по мере того, как объект потребляют, его объем не уменьшается. В силу этого патримониальный объект не превращается в «хлам» или «вещь», полностью растворимую в собственной материальности и утилитарности<a href="#_ftn9" name="_ftnref9" title="">[9]</a>. Иначе говоря, он превращается в наделенную смыслом сущность, которую историк Кшиштоф Помян обозначает термином «семиофор», или даже в «реликвию» и «священный объект» – в то, что, согласно типологии Годелье, невозможно ни продать, ни отдать, но можно лишь сохранять.</p>
<p>Иначе говоря, статус национального наследия оказывается похожим на статус эстетического, ибо и то и другое определяется не через субстанциальное, а через относительное. Как вполне точно выразился французский теоретик литературы и антрополог Жерар Женетт, «не объект делает отношение эстетическим, но, напротив, само отношение приобщает объект к эстетике»<a href="#_ftn10" name="_ftnref10" title="">[10]</a>. Рассуждая аналогичным образом, можно сказать, что не объекты создают культурное наследие, но патримониальная функция вычленяет из объекта патримониальное благо.</p>
<p>Наконец, без ответа пока остается вопрос: как мы должны называть процесс, посредством которого определенный объект наделяется некими доопытными качествами, причем эти качества становятся в ходе этой процедуры неотъемлемой частью самого объекта, определяя его природу? С одной стороны, здесь нельзя говорить об «обнаружении» в объекте ценности – поскольку сам объект не содержит в себе этой ценности, не обладает ею; с другой стороны, эта ценность не «изобретается» из ничего, как бы падая с неба – поскольку объект можно классифицировать так, а можно иначе. По-видимому, лучше говорить, что ценность «административно приписывается» объекту: она сначала предлагается, а потом «прикрепляется» к объекту, отчетливо и надолго – с учетом способности объекта квалифицироваться подобным образом. Следовательно, из всего сказанного можно сделать вывод о том, что миссия службы наследия – департамента министерства культуры, занимающегося историческими монументами, – действительно состоит в том, чтобы «администрировать», то есть окружать заботой и опекой те исторические артефакты, которые были выделены специалистами; при этом она обязана также «администрировать» процесс наделения аутентичной ценностью объектов, попавших в подготовленный специалистами список. Вот почему департамент, занимающийся историческими памятниками, можно назвать, причем в двойном смысле, «<em>администрацией аутентичности</em>».</p>
<p>«Администрирование аутентичности» – в двух этих словах суммируется то, что лежит в основе национального культурного наследия. А вопрос о том, можно ли аналогичную формулировку применять и к окружающей среде, я оставляю на усмотрение читателя.</p>
<p> </p>
<p class="rteright"><em>Перевод с английского Андрея Захарова,</em></p>
<p class="rteright"><em>доцента факультета истории, политологии и права РГГУ</em></p>
<p>Несомненно, мой текст разочарует тех, кто ожидает от него – как от какого-нибудь этапного социологического конгресса – необычайных теоретических прорывов по части таких понятий, как «культура», «национальная идентичность», «постмодернизм» или, скажем, «социальное», располагающихся в том понятийном поле, которое часто мистифицируется в метафизической версии социологии, стремящейся обрести некий трансцендентальный принцип. В мои планы не входило также доказательство того, что наследие лишено собственной природы, представляя собой «социально конструируемый» феномен: этот тезис, собственно, и не удовлетворил бы социологов, став для них лишь отправным пунктом для выяснения того, как данный феномен создавался, трансформировался и поддерживался человеческими сообществами. Нет, мой замысел гораздо скромнее: я просто попытаюсь описать определенную разновидность опыта, а именно опыт наследия, отталкиваясь от заложенных в нем ценностей и пользуясь методами эмпирической, прагматической и ценностно нейтральной социологии, разрабатываемой мною в последнее время.</p>
<p>Вместе с тем упомянутый опыт в моей статье будет рассматриваться глазами не тех, кто посещает исторические монументы или любуется старой живописью в соборах, а тех, кто «изготавливает» наследие – то есть глазами профессиональных историков-искусствоведов, выбранных нашим Министерством культуры для определения того, достойны ли то или иное строение, тот или иной артефакт включения в корпус национального наследия. Во Франции эти люди входят в состав специальной административной структуры, созданной в 1960-е годы и называющейся <em>Inventaire général du patrimoine culturel</em>. Я предполагаю, что аналогичные службы имеются в большинстве европейских стран.</p>
<p>Но перед тем, как обратиться к критериям и ценностям, которыми пользуются специалисты, решающие вопросы об отнесении к культурному наследию, я должна сказать несколько слов о том, как разрастался его корпус в последнее время и каковы возможные причины этого разрастания.</p>
<p> </p>
<p><strong>1. Резкое расширение корпуса национального культурного наследия и возможные причины, его объясняющие</strong></p>
<p>От поколения к поколению корпус национального наследия драматично разрастался; особенно заметным этот процесс стал в последние десятилетия. Во Франции в 2007 году под охраной государства находились более 43 тысяч монументов, имевших статус «Monuments historiques», причем каждый год их число увеличивается еще примерно на 140 объектов. Между тем с 1836-го по 1840 год, в первую пятилетку существования упомянутой государственной службы, подобной классификации удостоились лишь 13 памятников. И эту тенденцию нельзя считать ни сугубо французской, ни специфически европейской: в ХХ веке охрана «исторических памятников», или «национального наследия», стала общемировым явлением.</p>
<p>Вероятно, подобный общемировой тренд должен объясняться какими-то общими «социальными» или «культурными» причинами, и философы, историки, социологи и антропологи не раз предлагали различные варианты такого объяснения. Некоторые французские историки, например, связывают возникновение в нашей стране самогó понятия «исторический памятник» с реакцией на разрушения, причиненные революцией. Аналогичную концепцию в 1980-е годы, на гребне последней волны увлечения историческим наследием, выдвинули и социологи: интерес к наследию, заявили они, после Второй мировой войны действительно нарастает из-за разрушения – но разрушения, вызванного не революционными потрясениями, а индустриальной модернизацией. Здесь уместно сослаться и на французского антрополога Мориса Годелье, согласно которому, любое общество различает три категории вещей: те, которые можно продать; те, которые можно отдать даром, и те, с которыми расставаться не следует. Соответственно, современный культ наследия может выступать порождением своеобразного «трансфера священного»: в символической системе современных обществ, переживающих болезненный процесс «расколдовывания мира», артефакты наследия играют роль прежних «сокровищ», религиозных или монарших<a href="#_ftn3" name="_ftnref3" title="">[3]</a>.</p>
<p>Впрочем, моя задача заключается не столько в том, чтобы выявить причины «разбухания» нашего национального наследия, сколько в раскрытии и описании его модальностей изнутри. В подобной перспективе вопрос «почему» уступает место вопросу «как», а «объясняющая» социология вытесняется социологией «понимающей».</p>
<p> </p>
<p><strong>2. Как действуют те, кто «изготавливает» наследие</strong></p>
<p>Каким образом действуют люди, на которых ложится ответственность по «изготовлению» наследия? Иначе говоря, как происходит отбор артефактов для включения в корпус «исторического наследия»?</p>
<p>По моему мнению, технологии инвентаризации и методики описания, используемые специалистами по наследию, становятся все более изощренными и тонкими, а набор критериев для отбора расширяется. Это позволяет все большему числу артефактов пополнять перечни объектов культурного наследия.</p>
<p>Предпринятый мной в 2004 году этнографический анализ деятельности французской службы, занимающейся наследием, позволяет взглянуть на этот вопрос под новым углом. Я рассматриваю работу этой службы в рамках вполне конкретного контекста: то, что называют «прагматической социологией», основывается на наблюдении, производимом в реальной ситуации и фокусирующемся на непосредственных действиях актора. Следует подчеркнуть, что, с моей точки зрения, подобный методологический подход отсылает не столько к «прагматической» философии, сколько к лингвистическому «прагматизму», который сосредоточивается на реальном и конкретном использовании языка, а не на абстрактных принципах его грамматики. В свете прагматического подхода объекты и субъекты воспринимаются в перспективе их действий; они активны, в них нельзя видеть лишь пассивных носителей различных проекций – будь то проекции социальных категорий или коллективных репрезентаций.</p>
<p>Опираясь на эту прагматическую методику, я проследила за деятельностью дюжины специалистов, работавших «в поле» (<em>sur</em> <em>la</em> <em>terrain</em>) – в те моменты, когда они занимались изучением зданий в конкретной местности, пытаясь установить, какие из них достойны внесения в реестры, научного описания и, возможно, отдельного изучения. Я просила их определять проблемы, с которыми они сталкивались, и критерии, которые они использовали. Итогом этой работы стали около 40 часов интервью, сопровождаемых фотографиями и документами. Позже интервью были подвергнуты тематическому анализу. Результаты исследования были обнародованы в нескольких статьях, а потом и в книге<a href="#_ftn4" name="_ftnref4" title="">[4]</a>.</p>
<p> </p>
<p><strong>3. Критерии, используемые на практике</strong></p>
<p>Осуществив всю эту работу, я смогла выделить критерии, используемые самими специалистами, а также сопоставить эти критерии с теми нормами, следование которым от специалистов ожидается.</p>
<p>Данные критерии исходят из некоторого числа показателей, которые Джеймс Гибсон объединяет в понятии «предрасположенность» (<em>affordances</em>)<a href="#_ftn5" name="_ftnref5" title="">[5]</a> – например, форма окна. Что касается самих критериев (например, даты возведения здания), то некоторые из них предписываются официально (например, в методических указаниях, подготавливаемых дирекцией службы), а другие не имеют подобного статуса, поскольку считаются маргинальными или проблематичными. Далее, одни критерии считаются безоговорочными (то есть их в любом контексте воспринимают как позитивные – например, такова древность объекта), в то время как другие рассматриваются в качестве амбивалентных (то есть они могут быть как позитивными, так и негативными – в зависимости от контекста: такова, например, редкость объекта).</p>
<p>Можно перечислить <em>четыре категории критериев</em>, учитывая, с одной стороны, их близость к «официальным» нормам или предписаниям, а с другой стороны, их уязвимость в случаях контекстуальных вариаций. На первой оси, таким образом, предписанные критерии противопоставляются критериям неавторизованным; на второй оси однозначные критерии противостоят амбивалентным. Совместив эти две оси, мы получаем четыре ключевых категории критериев:</p>
<p>1) Предписанные и однозначные критерии (прежде всего состояние объекта и его возраст).</p>
<p>2) Предписанные и амбивалентные критерии (прежде всего редкость одинаковых объектов).</p>
<p>3) Латентные критерии (например, материальная доступность объекта).</p>
<p>4) Единственный недопустимый критерий – «красота», поскольку он считается слишком субъективным для вынесения научного суждения о принадлежности к историческому наследию. Тем не менее термины эстетического словаря («прекрасное», «безобразное» и тому подобное) время от времени появлялись в комментариях моих собеседников, хотя их упоминание неизменно делалось либо вполголоса, либо в шутливом тоне.</p>
<p>Около двух десятков критериев, выделенных мной в ходе исследования, распределяются по этим четырем категориям. Таков был <em>первый шаг</em> моего анализа. Я не привожу здесь полного списка критериев, поскольку меня больше интересует второй шаг, а именно раскрытие ценностей, которыми указанные критерии подкрепляются. Под «ценностями» в данном случае имеются в виду <em>принципы, на основании которых выносятся ценностные суждения</em>.</p>
<p> </p>
<p><strong>4. Основные фундаментальные ценности</strong></p>
<p>Второй шаг обнаруживает небольшое число <em>фундаментальных ценностей</em>, на которых базируются описанные критерии. Этих ценностей всего пять:</p>
<p>1) Ценность <em>аутентичности</em>, отсылающая к неразрывности связи между нынешним состоянием объекта и его происхождением. Эта ценность абсолютна: в ней заключена сама суть наследия.</p>
<p>2) Ценность <em>древности</em>, отсылающая к длительности уз, протягивающихся от настоящего момента до момента происхождения. Она абсолютно релевантна для традиционного, или обыденного, восприятия и относительно релевантна для научного подхода.</p>
<p>3) Ценность <em>редкости</em>, отсылающая к незначительному количеству объектов указанной категории. Она более релевантна для традиционного, или обыденного, восприятия, в то время как научный подход предпочитает ценить артефакты исходя из их принадлежности к сериям.</p>
<p>4) Ценность <em>красоты</em>, в чем бы ни заключался ее критерий – в гармонии, симметрии, элегантности и так далее. Она релевантна для традиционного, или обыденного, восприятия, в то время как научный подход предпочитает понимать под красотой типичность, соответствие качествам, присущим целому классу артефактов.</p>
<p>5) Ценность <em>сигнификации</em>, отсылающая к способности объекта выражать смыслы, символизировать нечто, допускать различные комментарии и интерпретации; она более характерна для научного подхода.</p>
<p>Все перечисленные ценности, за исключением всегда присутствующей ценности аутентичности, варьируют в зависимости от различного понимания наследия. На одном краю шкалы мы находим традиционное, или обыденное, восприятие, на другом краю – более научный подход. Именно последний интересовал меня в ходе исследования.</p>
<p> </p>
<p><strong>5. Семейства ценностей</strong></p>
<p>Третий шаг анализа демонстрирует, как перечисленные пять ценностей могут соотноситься с <em>более широкими «ценностными регистрами»</em>, то есть с более масштабными <em>семействами ценностей</em>, обнаруживаемыми во многих других контекстах социальной жизни: от современного искусства до корриды, от политики до науки, от религии до спорта. Рассмотрев ценностные суждения, выносимые в различных ситуациях, я составила набор ценностных регистров, среди которых – этический, эстетический, герменевтический, гражданский, правовой, экономический, домашний, функциональный, репутационный, очищающий и другие.</p>
<p>Что касается национального наследия, то релевантный репертуар ценностных регистров позволяет нам приписать ценность <em>древности</em> к регистру «домашнего» (<em>domestic</em>). Если воспользоваться моделью тем «справедливости», которую предложили французские социологи Люк Болтански и Лоран Тевено<a href="#_ftn6" name="_ftnref6" title="">[6]</a>, то «домашний» регистр связан с уважением к старшим, почитанием семьи, заботой о традиции; все эти атрибуты явно присутствуют в самом понятии наследия, идет ли речь о наследии семейном или национальном.</p>
<p>В свою очередь ценность <em>аутентичности</em> сопряжена с регистром, который я именую «очищающим»; он затрагивает все ценности, которые сродни целостности и прежде всего неразрывности происхождения и нынешнего состояния. Именно данным обстоятельством объясняется, что аутентичность зачастую соседствует с экологическими ценностями. Наследие вообще очень тесно связано со средой: и то и другое требует чистоты, что заставляет ценить аутентичность наряду с «экологической безупречностью».</p>
<p>Далее, ценность <em>сигнификации</em> отсылает к герменевтическому регистру, поощряя поиск смыслов, символизм и интерпретацию. В научном подходе к наследию она занимает центральное место – это подтверждает моя работа со специалистами государственной службы наследия, – в то время как в менее специализированной среде ее подменяет ориентация на красоту, присущая профанному отношению к наследию.</p>
<p>Сама же ценность <em>красоты</em> указывает на эстетический регистр. В данном случае уместно заметить, что в определении отношения к наследию этому регистру принадлежит далеко не первое место. В частности, недопустимо смешивать эстетический регистр с очищающим или герменевтическим регистрами: требование аутентичности или осмысленности отнюдь не влечет за собой императив красоты. Современное искусство, как я пыталась показать в своих предыдущих работах<a href="#_ftn7" name="_ftnref7" title="">[7]</a>, представляет собой наиболее очевидный пример необходимого разрыва между красотой, аутентичностью и смыслом. Другой иллюстрацией того же феномена выступает наследие.</p>
<p>Но как обстоит дело с ценностью редкости, упомянутой выше? Ее стоит связывать не столько с одним из «ценностных регистров», сколько с другой и более общей категорией, которую я называю «ценностной сферой».</p>
<p> </p>
<p><strong>6. Две ценностные сферы</strong></p>
<p>Четвертый и заключительный шаг моего анализа предполагает выделение «ценностных сфер», представляющих предельный уровень обобщения. Высокая генерализация открывает возможность для сопоставления с иными ценностными системами производимого в различных контекстах. Две сферы, о которых идет здесь речь, я называю «сферой сингулярности» (<em>régime de singularité</em>) и «сферой общности» (<em>régime de communauté</em>).</p>
<p>Для того чтобы понять, что под этим подразумевается, необходимо вернуться назад, к понятию «редкости». Читатель не мог не заметить, что я не стала относить эту ценность ни к одному из вышеупомянутых ценностных регистров. Причина заключается в том, что у редкости – особый статус. Это амбивалентная ценность, поскольку она может быть окрашена как позитивно, так и негативно. В позитивном ключе она воспринимается в рамках традиционной концепции наследия, в центре внимания которой немногочисленные «шедевры»; но при более научном взгляде редкость оборачивается своей негативной стороной, поскольку науку, генерирующую типологии, интересуют прежде всего серии и типы. Говоря более конкретно, редкость не стоит в одном ряду с прочими ценностями: это скорее что-то вроде этикетки, которой наделяются иные ценности. Например, суждение о красоте артефакта можно выносить исходя из его полнейшего соответствия принятым нормам («сфера общности») или, напротив, отталкиваясь от его оригинальности («сфера сингулярности»); аутентичность можно видеть в серийном («сфера общности») или индивидуальном («сфера сингулярности»); сигнификацию можно рассматривать исходя из того, выступает ли она доступной для всех («сфера общности») или же остается эзотеричной («сфера сингулярности»).</p>
<p>Вот почему редкость, наряду с ее противоположностью в лице общераспространенности (не-редкости), следует называть «ортогональной» (перпендикулярной) ценностью, оформляющей иные ценности, усиливая либо ослабляя их. Обе эти сущности имеют отношение к порядку более высокого уровня, нежели «ценностные регистры»: к тому, что я называю «режимом» (или «сферой») квалификации, где под «квалификацией» имеются в виду одновременно «определение» и «оценка». В данной перспективе «сфера сингулярности» оценивает то, что является редким и уникальным, выделяется из общего ряда, а в противостоящей ей «сфере общности» оценивается многочисленное, конвенциональное, стандартное. Кстати, стоит обратить внимание на то, что понятие монумента явно отсылает к «сфере сингулярности» (поскольку в его основе шедевр, исключительный артефакт), в то время как понятие наследия скорее имеет отношение к «сфере общности» (поскольку оно принадлежит всему сообществу). Этот двойственный аксиологический статус национального наследия (<em>patrimoine</em>) является, возможно, одной из причин того, почему связанные с ним вопросы столь будоражат социологов и прочих акторов: наследие способно удовлетворить ожидания как тех, кто ценит единичность, так и тех, кто ориентирован на общедоступное.</p>
<p>Вся совокупность, объединяющая «предрасположенность», «критерии», «ценности», «ценностные регистры» и «ценностные сферы», составляет <em>аксиологию культурного наследия</em>, то есть ценностную систему, регулирующую функционирование этого весьма особого царства нашей культуры. Именно здесь открывается новая перспектива для предложенной мной в самом начале статьи социологии ценностей – неэссенциалистской, прагматичной, эмпирической и аксиологически нейтральной.</p>
<p>Отсюда же проистекает и ответ на вопрос, поставленный мной выше. Главную причину, из-за которой корпус национального наследия стремительно расширяется на протяжении последнего поколения, не стоит связывать с такими понятиями, как «идентичность», «культура», «общество постмодерна»; скорее всего это явление обусловлено тем, что институции, которые осуществляют администрирование в культурной сфере, сейчас применяют все более научные методы селекции. Эти методы минимизируют значение красоты, одновременно расширяя границы древности, превознося ценность сигнификации и добавляя ценность типичности к более привычной ценности редкости.</p>
<p>Я закончу этот материал рассуждением, посвященным определению наследия. Наблюдая за тем, как национальное наследие «изготавливается» специалистами, нельзя не задаться вопросом: так что же, в конце концов, представляет собой «патримониальный» объект?</p>
<p> </p>
<p><strong>7. От наследия к «патримониальной функции»</strong></p>
<p>Читателю, несомненно, понятно, что я не собираюсь предлагать какого-то онтологического, априорного определения наследия. Если мыслить в номиналистском ключе, то в основе здесь лежит стремление к пониманию того, что конкретно имеют в виду акторы, когда они пользуются данным термином или когда они желают классифицировать объект указанным образом. Вот почему, вместо того, чтобы использовать слова <em>heritage</em> или <em>patrimoine</em>, я предпочитаю говорить о «патримониальной функции». Подобным же образом, касаясь каких-то особенностей объекта, связанных с его заменяемостью и замещаемостью (будь то реликвия, фетиш или произведение искусства), Мишель Фуко применяет термин «функция-автор», а я сама рассуждаю о «функции-личности» (<em>fonction-personne</em>)<a href="#_ftn8" name="_ftnref8" title="">[8]</a>. В такой перспективе наследие оказывается не чем иным, как особенным состоянием, возникающим в силу того, что какие-то объекты претерпевают определенного рода воздействие – посредством жеста, письма, устного слова, закона, финансового обмена и так далее. Эти вещи могут быть либо артефактами (в случае исторических памятников), либо природными объектами (в случае ландшафтов); кроме того, исходя из принятого недавно ЮНЕСКО понятия «нематериального наследия», они могу быть вообще лишены вещественности.</p>
<p>Руководствуясь подобной перспективой, <em>патримониальную функцию</em> можно определить как целый набор <em>действий</em>, направленных на сохранение объекта в <em>неизменном виде</em> и удовлетворяющих двум условиям: во-первых, они должны <em>принадлежать сообществу</em> и рассматриваться в качестве коллективного блага (даже если они юридически пребывают в частном владении), а во-вторых, их ценность должна оставаться <em>непреходящей</em>. Кстати, сам по себе непреходящий характер ценности проистекает из упомянутых выше четырех основных аксиологических принципов, или, говоря иначе, четырех ценностей: аутентичности (отсылающей к очищающему регистру), древности (отсылающей к домашнему регистру), сигнификации (отсылающей к герменевтическому регистру) и красоте (отсылающей к эстетическому регистру). Перечисленные четыре ценности можно подкрепить и пятой: редкостью (отсылающей к сфере сингулярности).</p>
<p>Первое из двух упомянутых условий – принадлежность к сообществу – связано с <em>пространственной</em> протяженностью, вовлекающей большое число людей; без его соблюдения невозможно будет отличить патримониальный артефакт от обычного семейного имущества вроде картины, висящей в моей гостиной. Что касается второго условия – непреходящей ценности, – то за ним стоит <em>временнáя</em> протяженность, без которой патримониальный артефакт будет неотличим от иных объектов, обеспечивающих общественное благо – вроде дорожного указателя или телефонной будки.</p>
<p>Таким образом, патримониальная функция позволяет перевести объект из состояния частного блага в состояние общественного блага как его определяют экономисты: после подобного перевода его потребление становится доступным каждому, причем по мере того, как объект потребляют, его объем не уменьшается. В силу этого патримониальный объект не превращается в «хлам» или «вещь», полностью растворимую в собственной материальности и утилитарности<a href="#_ftn9" name="_ftnref9" title="">[9]</a>. Иначе говоря, он превращается в наделенную смыслом сущность, которую историк Кшиштоф Помян обозначает термином «семиофор», или даже в «реликвию» и «священный объект» – в то, что, согласно типологии Годелье, невозможно ни продать, ни отдать, но можно лишь сохранять.</p>
<p>Иначе говоря, статус национального наследия оказывается похожим на статус эстетического, ибо и то и другое определяется не через субстанциальное, а через относительное. Как вполне точно выразился французский теоретик литературы и антрополог Жерар Женетт, «не объект делает отношение эстетическим, но, напротив, само отношение приобщает объект к эстетике»<a href="#_ftn10" name="_ftnref10" title="">[10]</a>. Рассуждая аналогичным образом, можно сказать, что не объекты создают культурное наследие, но патримониальная функция вычленяет из объекта патримониальное благо.</p>
<p>Наконец, без ответа пока остается вопрос: как мы должны называть процесс, посредством которого определенный объект наделяется некими доопытными качествами, причем эти качества становятся в ходе этой процедуры неотъемлемой частью самого объекта, определяя его природу? С одной стороны, здесь нельзя говорить об «обнаружении» в объекте ценности – поскольку сам объект не содержит в себе этой ценности, не обладает ею; с другой стороны, эта ценность не «изобретается» из ничего, как бы падая с неба – поскольку объект можно классифицировать так, а можно иначе. По-видимому, лучше говорить, что ценность «административно приписывается» объекту: она сначала предлагается, а потом «прикрепляется» к объекту, отчетливо и надолго – с учетом способности объекта квалифицироваться подобным образом. Следовательно, из всего сказанного можно сделать вывод о том, что миссия службы наследия – департамента министерства культуры, занимающегося историческими монументами, – действительно состоит в том, чтобы «администрировать», то есть окружать заботой и опекой те исторические артефакты, которые были выделены специалистами; при этом она обязана также «администрировать» процесс наделения аутентичной ценностью объектов, попавших в подготовленный специалистами список. Вот почему департамент, занимающийся историческими памятниками, можно назвать, причем в двойном смысле, «<em>администрацией аутентичности</em>».</p>
<p>«Администрирование аутентичности» – в двух этих словах суммируется то, что лежит в основе национального культурного наследия. А вопрос о том, можно ли аналогичную формулировку применять и к окружающей среде, я оставляю на усмотрение читателя.</p>
<p> </p>
<p class="rteright"><em>Перевод с английского Андрея Захарова,</em></p>
<p class="rteright"><em>доцента факультета истории, политологии и права РГГУ</em></p>