(Санкт-Петербург, Европейский университет, 29 сентября 2010 г.)

Несмотря на то что корни мистических идей и практик уходят в глубокую древность, словосочетание «современная мистика» не кажется оксюмороном, но, напротив, заставляет задуматься о месте мистического опыта в секулярной культуре последних двух столетий. Прошедшая в Европейском университете однодневная конференция «Интеллектуальные рамки современной мистики», разумеется, только наметила в самых общих чертах эту интригующую проблематику. Философам, историкам идей и филологам было предложено обсудить взаимодействие рационального и иррационального в литературе и культуре XIX и XX веков, философские интерпретации эзотерического знания и экстатического опыта. Одной из сквозных тем стала трансформация  как самого мистического знания, так и языка его описания, будь то язык интеллектуальной мысли или художественные приемы, служащие его фиксации.

Если бы не слушатели — в основном студенты и преподаватели Санкт-Петербургского и Европейского университетов, немногочисленные участники конференции вполне сошли бы за какое-нибудь тайное сообщество начала XX века.

«Мистические» вопросы обсуждались в узком кругу, что, впрочем, вполне отвечало замыслу организаторов — Сергея Зенкина и Илоны Светликовой: камерность собрания позволила сфокусировать внимание на нескольких основных сюжетах. Традиционное деление заседания на утреннее и вечернее стало, отчасти спонтанно, отчасти намеренно, тематическим: утром говорили о литературе и философии,  вечером — о математике.

Утреннее заседание открыл доклад автора этих строк «Мистические контексты повести Г. Джеймса “Поворот винта”», в котором речь шла, прежде всего, о влиянии мистики Эммануила Сведенборга на замысел названного произведения и его поэтику. Сведенборгианское учение о духах служит своего рода мистической «прошивкой» повести; в то же время Джеймс ищет новые формы для выражения мистического опыта, будь то смысловые пробелы или абстрактная лексика, затрудняющая восприятие текста и сообщающая  образам едва уловимую «призрачность». Перенеся слушателей из Америки в мистическую Румынию, следующий докладчик, Сергей Пахомов (Санкт-Петербург), предложил собственную типологию временных и пространственных смещений у М. Элиаде. Его доклад «Мистическая трансформация времени и пространства в художественных произведениях Мирчи Элиаде» вызвал оживленную дискуссию о соотношении научной концепции румынского антрополога и художественного мира его прозы. Так, было замечено, что жесткое деление мира на сакральный и профанный, свойственное литературным произведениям Элиаде, вступает в противоречие с его антропологической моделью, где сакральное и профанное относятся друг к другу как центр и периферия. Пахомов объяснил подобный зазор тем, что художественные тексты румынского ученого не являются прямым следствием его антропологических работ.

…Однажды вечером Беньямин пересказал Блоху притчу о царстве Мессии, которую услышал от Шолема: «Некий раввин, подлинный знаток Каббалы, как-то сказал, что для воцарения мира на земле нет нужды все разрушить,  а потом строить заново; достаточно всего лишь слегка передвинуть чашку, или деревце, или камень – и так все вещи…»[7]  Эта каббалистическая идея, по мнению Ивана Болдырева (Москва), лежит в основе так называемой «политической мистики», равно свойственной и Беньямину, и Блоху: мистика для обоих становится поводом для преобразования действительности, политического изменения мира; мистический опыт не существует вне истории. Свой доклад «Мессианизм у Эрнста Блоха и Вальтера Беньямина: эстетика и теология» Болдырев, однако, посвятил не столько идеям немецких философов, сколько их литературным  эссе и проблеме поиска художественных форм, выражающих мистический опыт. Одной из таких современных форм, по его мнению, стал анекдот. Тезис докладчика вызвал возражение: в частности, как было замечено, анекдотическая история с мистическим сюжетом встречается уже в Аггаде. Сергей Зенкин в докладе «Жорж Батай: мистицизм без бога», напротив,  предложил  обратиться к философским, а не художественным работам Батая, в частности к его трактату «Внутренний опыт». Мистический опыт у Батая отличают несколько основных положений: опыт без знания; критика субъекта и всеобщности («самости» и «всецелости»); коммуникация без обмена; умаление  Бога; транзитивный образ и функциональность опыта — искупление. Батай радикально переосмысляет не только теологическую традицию, но и историко-культурные модели описания экстатического переживания: например, экстаз, в отличие от «океанического» чувства романтиков (по выражению Р. Ролана), не предполагает слияния и единения; внутренний опыт — опыт индивидуального существа: быть всем не значит быть целым.

Любопытно, что, кроме интереса к мистике, Г. Джеймса, В. Беньямина, М. Элиаде, Э. Блоха  и Ж. Батая объединяет еще одна важная общая черта: все они сочетали литературную  деятельность с теоретической.  Элиаде  — прежде  всего, ученый-антрополог и только потом писатель; и Беньямин, и Блох известны, в первую очередь, своими литературно-критическими и социологическими работами; критические и философские труды Г. Джеймса и Ж. Батая служат в том числе «интеллектуальной рамкой» их писательского опыта. В каждом случае «мистическое» заявляет о себе на границе рационального и иррационального, умозрительного  и интуитивного; зазор между интеллектуальными и творческими практиками авторов, едва ли не каждого из которых можно назвать, по Бодлеру, «художником современности», на наш взгляд, еще нуждается в уточнении.

Разговор о мистике и математике, тоже, по-видимому, не случайно, начался с разговора о функции имени в культуре. Название доклада Лорена Грэма (Оксфорд, Массачусетс) «Сила имен» невольно вызвало в памяти рассказ Эдгара По «Сила слов», в котором герои силой слова создают новые планеты. Имя, как мы знаем из известной статьи Ю.М. Лотмана и Б.А. Успенского «Миф, имя, культура», связано с «мифологическим», а не «дескриптивным» типом описания, с метатекстом, а не с метаязыком. Однако в математике именование, как показал Грэм, играет первостепенную роль: чтобы изучать математический объект, его, прежде всего, необходимо назвать. В то же время, называя, не только обретаешь власть над объектом, но и утрачиваешь то, что является интуитивным и, следовательно, несказанным, предшествующим слову, в процессе познания. Эту идею Грэм проиллюстрировал на примере философских взглядов советского математика Николая Лузина, на которого большое влияние оказала религиозная традиция имяславия. Математика значительно теснее связана с мистицизмом, чем мы привыкли думать: эту тему продолжил французский коллега и соавтор Грэма[8] Жан-Мишель Кантор (Париж) в докладе «Мистицизм в математике XX века: Лузитания, Симона Вейль, Гротендик». К примеру Грэма (Лузин и имяславие) Кантор добавил еще два: Симона Вейль и открытие иррациональных чисел пифагорейцами, с одной стороны, и автобиография французского математика Александра Гротендика, с другой. Наконец, Илона Светликова в выступлении под названием «Религиозно-мистические воззрения “московской философско-математической школы” как часть политической идеологии» предложила  еще один ракурс рассмотрения поставленной проблемы. Светликова исходила из того, что представители так называемой «московской философско-математической школы» — прямые предшественники поколения Николая Лузина — придерживались крайне правых политических взглядов. Соответственно в математике они видели дисциплину, знание которой должно лежать в основе всех наук, а заодно и служить панацеей от бед, угрожающих русской монархии. Доклад вызвал полемику между Светликовой и Грэмом. Грэм поставил под сомнение необходимость подобного исследования, увидев в нем повторение и без того очевидных фактов. Светликова, напротив, доказывала, что идеологическая составляющая математических работ школы до сих пор не проанализирована, если не понимать под анализом простое указание на монархизм и антисемитизм московских математиков. Стоит заметить, что дискуссия, сама по себе небезынтересная, тем не менее увела и докладчиков, и слушателей в сторону от главной темы конференции.

К мистике, а заодно и к литературе присутствующих вернул Омри Ронен (Анн-Арбор). В докладе под названием «Мистический извод научной фантастики в русской словесности» он рассуждал о развитии фантастического жанра в век позитивизма, проводя линию от Эдгара По, с одной стороны, к Жюлю Верну и к Достоевскому, с другой. Что касается русского материала, Ронен особое внимание уделил не столько научной фантастике, сколько фантастической поэзии Ф. Сологуба и З. Гиппиус, одной из задач которой было «описать земной быт так, чтобы сквозь него проглядывало бытие». Доклад затронул еще один важный аспект темы: соотношение мистической традиции и изобретенного в XIX веке жанра фантастической литературы. На его обсуждение не хватило времени, однако тем самым у конференции оказалась не только кольцевая композиция, но и открытый финал: проблема «современной мистики» и ее «интеллектуальных рамок», безусловно, нуждается в дальнейшем обсуждении.

Александра Уракова

_____________________

7)  Агамбен Дж.  Грядущее сообщество. М.:  Три квадрата, 2008. С. 52.

8)  Соавтор недавно вышедшей книги: Graham L., Kantor J.-M. Naming infinity: A true story of religious mysticism and mathematical creativity. Belknap Press of Harvard University Press, 2009.