Как понять платоновское видение революции? Постреволюционное общество, описанное в «Котловане», — бездомное, потерянное. Оно строит дом для новой жизни на основе революционных завоеваний, оборвав все связи с темным прошлым, на основе нуля и обжигающей мечты, на основе раскрытия пропасти жизни во всей ее драматичной пустотной полифонии. На основе беспамят­ства, потери смысла, истории, семейных связей, всех старых истин. Но нового дома, прибежища для всех страждущих — нет, есть лишь чувство щемящей тоски и тщетности. Деструкция старых основ общества приводит к откры­тию ее новой, экзистенциальной, беспочвенной основы. Это — та же, что у Хайдеггера, потеря почвы или основ[1].

 

Следуя радикальным авангардным представлением о революции, Платонов воспринимает ее как безвозвратный разрыв с прошлым. Тогда-то он и начи­нает подходить к экзистенциальному переживанию постреволюционного времени. Его персонажи скучают в непонятном бытии — оторваны от своего прошлого, и в то же время — отстранены от обещаний о будущем. В этом бытии «между», в этом историческом разрыве пресловутый культурно-обще­ственный базис исчезает, открываются забытые перспективы в видении ре­волюции. Эта философская цезура интересна как для нынешних отношений к дореволюционному прошлому, так и для понимания динамики исчез­новения социальных и культурных основ во время и после распада Совет­ского Союза.

Хайдеггеровские термины «потеря основы» и «потеря почвы» — разные, но взаимосвязанные. Grund, «основа», — относится к традиционной форме до­казательства обоснованности знания, применяется при объяснении фунда­ментальных принципов в построении общества. Boden означает «почва». Хайдеггер сблизил понятие Grund с понятием Boden в его органическом, куль­турном и языковом обосновании исторического бытия, а также — в доказа­тельстве беспочвенности основ в построении общества и структуры знаний[2].

Надо сказать, что наложение хайдеггеровской философии на платоновскую проблематично. Проблематично, но лишь отчасти. Конечно, некоторые по­литические взгляды Хайдеггера противоположны платоновским[3]. Тем не ме­нее это лишь подчеркивает сходство осмысления ими человеческой жизни[4].

Один не принимает революции, другой поддерживает ее, для одного комму­нистическая идея большевистского движения — лишь живое воплощение борьбы за власть, для другого — грандиозный конец истории, Vita Nuova, про­рыв к совершенно иному, невиданному доселе человеку. Известно, что за под­держкой Хайдеггером нацизма стояли две идеи. Во-первых, идея защиты от квинтэссенции ненавистной ему политизированно-рационализированной жизни, которую воплощала, по его мнению, опасность распространения «крас­ной чумы». Во-вторых, возможность прорыва к иному, внерациональному «тому, что есть», — началу у своего истока[5]. О той же внерациональной, новой экзистенциальной основе много пишет сам Платонов.

Помимо идейного сходства, есть еще и любопытное совпадение во времени: Платонов начал «Чевенгур» в 1926-м, Хайдеггер опубликовал «Бытие и время» в 1927-м. Это совпадение наталкивает на мысль о том, что сходство их мышления обусловлено восприятием времени, в потоке которого развива­лась русская революция. Оно же связано с кризисом западной культуры и ме­тафизики, который Хайдеггер воспринимает как историческую возможность деструкции основ безжизненной традиции. Платонов в свою очередь воспри­нимал революцию как разрыв с отчужденным прошлым, как возможность су­щественного изменения истории. Революция должна разрушить старую ос­нову общества, открыть «новое историческое время» — бытие как таковое.

На примере нескольких цитат из романа «Котлован» я хочу показать, что, согласно представлениям писателя, становление советского общества сопро­вождается неуклонно растущей инерцией. Революционер, окрыленный эк­зистенцией в светлое никуда, вязнет в коллективной, традиционной косности, подобно Сизифу, непрерывно скатывается со своей вершины обратно. В ниж­ней точке своего отчаяния он видит, как в коллективном сознании в очередной раз закрывается возможность кардинального изменения истории. В нижней точке безысходности наблюдает неумолимую тягу традиционно-массового человека к беспочвенности своего бытия.

 

КОТЛОВАН — ОСНОВА ИЛИ ПРОПАСТЬ?

 

«Котлован» был написан в 1930 году. Его герои роют фундамент «монумен­тального» «общепролетарского» дома, в котором будет обитать новое счастье. По разным причинам строительный проект кончается прахом: движение вверх превращается в движение вниз, в землю. Котлован не становится ос­нованием для закладки грунта. Работа переносится на овражную пропасть, но овраг становится могилой для осиротевшей девочки Насти, олицетворяю­щей веру в будущее.

Сюжет — концептуален. Как уже заметили Сейфрид (1982) и Дужина (2010), образ строительства нового дома — аллегория начала поступи пяти­леток, когда «предстояло воздвигнуть само здание социализма» (Дужина). Впрочем, это не все. То, что основание становится пропастью (а это слово по­вторяется много раз), нельзя интерпретировать однозначно, к примеру как критику или сатиру. Кажется, будто на протяжении всего романа не только герои, но и сам автор как бы «роет котлован». Он — в поисках фундамента, будущего. Однако в то же время этот поиск подрывает собственные идейные основы. Ведь революция основана на мобилизации негативности в истории, на деструкции и потере — за этим обещание светлого будущего, оно — где-то там, где «кто был никем, тот станет всем». Но народ, который был никем, ко­торому взамен разрушенного положено строить новое общество, по мысли автора, так и остается «безотцовщиной» или «прочими». Как бы и что бы он ни строил — он все равно остается за рамками построенного. Тогда, может быть, то, что строится, — не сладкая счастливая, ничейная земля победившей революции? Может быть, это — что-то иное? Так или иначе, между «никем» и «всем» у Платонова вырастает пропасть. В ней — и революционное отри­цание, и отсутствие почвы. Где-то там, если верить обещанию, должна бы, по идее, возникнуть почва для того самого не выполненного людьми истинно революционного обещания.

 

ПОТЕРЯ / УТРАТА

 

Сюжет начинается с потери. Главного героя Вощева увольняют «с производ­ства вследствие роста слабосильности в нем и задумчивости среди общего темпа труда». Потеря фундаментальна: Вощев остается без работы, оставляет свой дом, теряет веру и перестает участвовать в общепролетарском деле. Он заходит в пивную, где «осталось что-то общее с его жизнью, и тут Вощев ока­зывается в пространстве, где перед ним был лишь горизонт и ощущение ветра в склонившееся лицо»[6].

Герой отправляется в путь. Его цели и намерения — самые детские и на­ивные. Он — в поиске смысла жизни, истины, будущего. Он останавливается на отшибе города (и общества) в компании роющих котлован. Это — бедные, все потерявшие люди. Как и Вощев, они лишены прошлого, семьи, а один из них — даже ног. У тех, кто потерял все, кто, перефразируя те же слова «Интернационала», вначале стал ничем, обостряется чувство связи с поте­рянным[7]. В поисках утраченного платоновский человек обращается к земле и природе. И в природе — в физике — ищет метафизику. Она говорит другими словами — свидетельствует о жизни бесхитростной и непосредственной (на­пример, «в тесовом бреду лесов», 420), она же — жертва утилитарного, от­чужденного общества. Так можно понять особенный материализм Платонова: природа не может быть прочной основой, пока она мыслится как материал, а не как живая материя.

 

ОСНОВА (МАТЕРИАЛ)

 

В «Котловане» земля играет существенную роль — в близости к ней ищут «истину существования». Для начала Вощев находит успокоение для своего бездомного, скитающегося тела в земной впадине:

 

Вощев забрел в пустырь и обнаружил теплую яму для ночлега; снизившись в эту земную впадину, он положил под голову мешок, куда собирал для па­мяти и отмщения всякую безвестность, опечалился и с тем уснул (420).

 

Оказывается, «земная впадина», которую он воспринимает как «лишнее место», предназначена лишь для «котлована», и она должна скрыться «на­веки под устройством» (дома). Вощев сомневается в общем смысле этой ра­боты (как и мира вообще), но он смиряется и остается в компании тех, кто роет землю:

 

На выкошенном пустыре пахло умершей травой и сыростью обнаженных мест, отчего яснее чувствовалась общая грусть жизни и тоска тщетности. Вощеву дали лопату, он сжал ее руками, точно хотел добыть истину из зем­ного праха; обездоленный, Вощев согласен был и не иметь смысла суще­ствования, но желал хотя бы наблюдать его в веществе тела другого, ближнего человека, — и чтобы находиться вблизи того человека, мог по­жертвовать на труд все свое слабое тело, истомленное мыслью и бессмыс­ленностью (422).

 

Природа не описывается отдельно от отношения к ней человека, и в этом Платонов вновь близок Хайдеггеру. Согласно хайдеггеровской идее «бытия- в-мире», пространство нельзя отделить от необходимости нашего присутствия в нем. В приведенной выше цитате метафорическое понятие наготы сливается с ее предметностью — нагота природы свидетельствует о наготе бытия. При виде этой наготы Вощев начал рыть, «точно хотел добыть истину из земного праха», несмотря на то что тело его слабое — «истомленное мыслью и бес­смысленностью». Он роет, чтобы найти существенный мир в мире существ, метафизику в материи, но, кажется, будто он не в силах найти то, что ищет. Увы, ему открывается лишь несовпадение мира с собой.

 

Вощев снова стал рыть одинаковую глину и видел, что глины и общей земли еще много остается — еще долго надо иметь жизнь, чтобы превозмочь забвеньем и трудом этот залегший мир, спрятавший в своей темноте истину всего существования. Может быть, легче выдумать смысл жизни в голове — ведь можно нечаянно догадаться о нем или коснуться его печально текущим чувством (424).

 

Автор здесь играет с метафорическим выражением «копаться или доко­паться до смысла». В первом предложении он как будто возвращает метафору обратно — к своему изначальному, предметному значению. Вощев действи­тельно хочет «дорыться» или, посредством физического труда, «докопаться» до смысла. Но, с одной стороны, нельзя докопаться до «истины всего суще­ствования», потому что земля — не та, «слишком много глины и общей земли остается»; с другой стороны, надо эту землю «превозмочь забвеньем и трудом». Игра с предметным значением метафоры типична для Платонова: он не отде­ляет природу от отношения к ней, предметные и метафорические значения слиты. Глина — мертвый, «застывший» материал — из такого же застывшего, заснувшего, «залегшего» мира. Природа глины, которую роют, не только ста­новится метафорой, но и сохраняет непосредственное, предметное значение — мира отсутствия материи, который прячет «истину всего существования».

Главный инженер на стройке — Прушевский, который, по словам Платоно­ва, «весь мир представлял мертвым материалом» (422). Он думает о мире так:

 

Прушевский остыл от ночи и спустился в начатую яму котлована, где было затишье. Некоторое время он посидел в глубине; под ним находился ка­мень, сбоку возвышалось сечение грунта, и видно было, как на урезе глины, не происходя из нее, лежала почва. Изо всякой ли базы образуется над­стройка? Каждое ли производство жизненного материала дает добавочным продуктом душу в человека? (428)

 

Первое, что бросается в глаза, — слово «затишье». В нем — не только отте­нок временного прекращения движения и шума, но и мотив «уединения». Эта полифония в значении слова погружает нас в странный ландшафтный мир Прушевского, где яма котлована — «глубина» и место для одиноких раз­думий. Прушевский рассматривает эту глубину и выделяет «почву» среди глины, чтобы выстроить в своей голове незамысловатые марксистские во­просы: «Изо всякой ли базы образуется надстройка? Каждое ли производство жизненного материала дает добавочным продуктом душу в человека?» Таким образом, марксистская метафора не только приобретает предметное значе­ние, но и распространяется на душу, и далее эта предметность метафизически обобщает все сущее: Прушевский задает ключевой для себя вопрос, любой ли «жизненный материал» может давать душу в продукт.

Интересно, что платоновский язык, не только здесь, но и в остальных текс­тах, указывает на неустойчивость языковых оборотов после революции, некую зыбкость языковой, коммуникативной почвы между ее героями.

 

ПРОПАСТЬ

 

Вместо не подходящей для задач большого строительства ямы рабочие нахо­дят овраг. Там-то есть тот самый материал, который им так необходим! Там они смогут... «рыть пропасть под общий дом».

 

Они остановились на краю овражного котлована; надо бы гораздо раньше начать рыть такую пропасть под общий дом, тогда бы и то существо, которое понадобилось Прушевскому, пребывало здесь в целости (445).

 

Фраза о пропасти — парадоксальная, жутковато-абсурдная. Но Прушев- ский размышляет о том, как сохранить в ней душу, сущность почившего че­ловека. «Существо, которое понадобилось», — это Настина недавно умершая мать. Предполагается, что она хоть и умерла, но каким-то образом все же где-то здесь присутствует. То, что она может «пребывать здесь в целости», относится не к будущему дому, а лишь к «пропасти». «Рыть такую пропасть под общий дом» — очень интересный оксюморон. Во-первых, пропасть нельзя рыть, во-вторых, нельзя строить дом на пропасти. Пропасть ярко противо­стоит идее стройки. В пропасти ведь человеческая жизнь не сохраняется, но пропадает. Интересно, что устойчивое, функциональное даже, словосочетание «рыть под дом» в данном контексте звучит очень двойственно. Невольно бросается в глаза второе, переносное значение — «подрывать, делать под­коп, подкапывать». Через подобный оксюморон выстраивается иная пер­спектива, перспектива пропасти — места, в которое падают, где пропадают, — которая необходима не для живых людей, а для умерших, пропащих, люби­мых существ.

Из локуса оврага сюжет переносит нас к новой драме — в колхозе. Один из персонажей, Чиклин, находит зарытые пустые, недавно сделанные гробы в овраге и раскапывает их. Они принадлежат «мужикам» из близлежащего колхоза. Начинается сцена борьбы за гробы с бедными мужиками, которых, из-за их ничтожного, скудного имущества, раздраженно называют «подку­лачниками». Речь здесь идет о тех же пропащих, но еще пока живых «душах», тела которых мужики хотят захоронить в своих индивидуальных, диких мо­гилах. Таким образом, образ котлована как локуса братской могилы проти­вопоставляется локусу могилы частной, собственнической. Мрачный абсурд этого противопоставления — в отсутствии разницы между типом захороне­ния — все равно, и там, и там люди заботятся не о живых, но о мертвых. В контексте подобного противопоставления платоновский «подкоп под дом» выглядит как подкоп под то, что должно держаться, стоять на какой-то на­дежной основе. Подкоп и пропасть сливаются с образом общей и частных могил, как неодолимая преграда, вырастающая на пути великой человеческой стройки. Где же выход? В романе он абсурдно-трагичен — через вхождение в пропасть...

В завершение повести бытие, жизнь, пропасть, котлован становятся мо­гилой для ребенка, Насти:

 

Чиклин взял лом и новую лопату и медленно ушел на дальний край котло­вана. Там он снова начал разверзать неподвижную землю, потому что пла­кать не мог, и рыл, не в силах устать, до ночи и всю ночь, пока не услышал, как трескаются кости в его трудящемся туловище. Тогда он остановился и глянул кругом. Колхоз шел вслед за ним и не переставая рыл землю; все бедные и средние мужики работали с таким усердием жизни, будто хотели спастись навеки в пропасти котлована (533).

 

После смерти Насти Чиклин от горя роет безудержно. Он «разверзает» неподвижную землю. С ним роют безымянные «бедные и средние мужики», которые «будто хотели спастись навеки в пропасти котлована». Трагическое завершение романа — пропасть, двери в иное, служащие и выходом, и входом. Иное лежит на границе полного и окончательного разрыва, иное — не под­дающееся характеристикам бытие. Основа держится на отсутствии чего бы то ни было, она — та самая инаковая почва, которая постигается как через ре­альную, так и через символическую смерть. Так описание непосредственной предметности явления сливается с его метафорой.

 

* * *

 

Платонов видит народ, который, согласно Интернационалу, был никем, ко­торый это ничто, в котором он жил, обнаруживает, который начинает жить вне рамок истории. Прошлое предстает здесь как мертвый, остывший, ни­кчемный, совершенно косный материал, который ни о чем не говорит, ничего не позволяет сделать или построить. Даже язык потерял свою основу, свои ключи к пониманию мира. Так Платонов подрывает базисные метафоры, ве­дущие к чему-то ветхому, старому, сжигает за собой мосты. Неотчужденный мир — чужд.

 

ЛИТЕРАТУРА

 

Дужина Н.И. Путеводитель по повести А.П. Платонова «Котлован». М.: МГУ, 2010.

Магун А. Отрицательная революция Андрея Платонова // НЛО. 2010. № 106.

Хайдеггер М. Бытие и время / Пер. с нем. В.В. Бибихина. М.: Ad Marginem, 1997.

Хайдеггер М. Исток художественного творения / Пер. с нем. А. Михайлова. М.: Ака­демический проект, 2008.

Хайдеггер М. Письмо о гуманизме // Время и бытие. Статьи и выступления / Пер. с нем. В.В. Бибихина. М.: Республика, 1993. С. 197—213.

Хайдеггер М. Положение об основании / Пер. с нем. О.А. Коваль. СПб.: Лаб. метафиз. исслед. при филос. фак. СПбГУ: Алетейя, 1999.

Эпштейн М. Язык бытия у Андрея Платонова // Вопросы литературы. 2006. № 2. Электронная версия:: http://magazines.russ.ru/voplit/2006/2/ept9.html.

Jameson F. The Seeds of Time. The Wellek Library lectures at the University of California, Irvine. New York: Columbia University Press, 1994.

Seifrid T. Andrei Platonov. Uncertainties of Spirit. Cambridge University Press, 1982.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1) Тема входит в шведский научный проект «Loss of Grounds» по исследованию творческого и философского осмысления европейской истории XX века.

2) Хайдеггер М. Положение об основании / Пер. с нем. О.А. Ко­валь. СПб.: Лаб. метафиз. исслед. при филос. фак. СПбГУ: Алетейя, 1999.

3) См., например, противопоставление Платонова и Хайдег­гера в связи с вопросом о человеческом и животном: Ти­мофеева О. Бедная жизнь: зоотехник Високовский против философа Хайдеггера // НЛО. 2011. № 106.

4) Вопрос этот не получил развития, хоть и затрагивался не­сколько раз Фредриком Джеймисоном (1994), Эпштейном (2006) и некоторыми другими исследователями Платонова.

5) В «Истоке художественного творения» Хайдеггер пишет: «Искусство дает истечь истине. Будучи учреждающим охранением, искусство источает в творении истину сущего. Это и разумеет слово "исток" — нечто источать, изводить в бытие учреждающим скачком — изнутри сущностного происхождения» (Хайдеггер М. Исток художественного творения // Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет. М., 1993. С. 107).

6) Платонов А. Собрание сочинений: В 8 т. М.: Время, 2009. С. 416. Далее цитаты приводятся по этому изданию с ука­занием страницы.

7) Об утрате у Платонова см., например: Магун А. Отрицатель­ная революция Андрея Платонова // НЛО. 2011. № 106.