(к портретам Александра Введенского)

Невозможно, вглядываясь в смутные фотографии 1930-х и начала войны, вы­делить какое-то отдельное сильное индивидуальное чувство или черту Алек­сандра Введенского. На этих фотокарточках поражает некоторая общность и обобщенность (и даже осредненность, «безликость») выражения — и при этом все же проникновенность — этого лица — всегда он там в официальной и вежливой белой рубашке и галстуке. Нет предмета или детали, с которыми он играет. В отличие от его друзей: утрированного выражения Хармса и ве­селого Олейникова, значительного Заболоцкого — на фотографиях Введен­ского предстает благородный, спокойный и красивый, но некий обобщенный (и хочется даже добавить — «советский») человек. Тем сильнее контраст, ка­залось бы, его стихов, — например, из произведения «Гость на коне»: «Вечер был. Не помню твердо, было все черно и гордо. Я забыл существованье / Слов, зверей, воды и звезд». Или: «Мы не верим, что мы есть» («Очевидец и крыса»), или: «и море ничего не значит» («Кончина моря»), можно приводить и другие многочисленные примеры. Вроде бы артистическое противопостав­ление очевидно. Но сплошное «онтологическое отрицание» (которое есть своеобразная апофатика) способно вдруг обернуться жалобой, элегией, пла­чем. Если всмотреться в его самые значительные вещи — «Мне жалко, что я не зверь...», «Элегия», — то смысл выражения отрешенного и при этом все- приемлющего лица проясняется. И тотальность страдания, и абсурдность вдруг оказываются притяжением и стягиванием к себе несоединимых и про­тиворечащих, казалось бы, друг другу предметов мира. «Возможность Бога» перестает быть гадательностью, а становится апофатической теоремой. Везде проявлена тотальность этого «жалко», но главное скрыто в повторяющихся и продлевающихся частицах отрицания и «античастицах», которые словно бы предстают — от противного — частицами приятия и утверждения. «Не по­нимание» становится «непониманием» (об этом писали исследователи, да и сами «чинари») — то есть более сложной, рефлексивной формой утвержде­ния, апологетики, теодицеи (в которой зло и нищета поддерживают стропила или сами становятся арматурой мира). Мы заранее отметили (выделили жир­ным шрифтом) эти частицы и «античастицы» (которые — носители «поло­жительного заряда») в предшествующих процитированных строках, но особенно это сильно в стихотворении «Мне жалко.». Мы выделяем «не (ни)» как явную частицу отрицания и отдельно, и в составе слов, а также «противоположную» и сопряженную, «палиндромически созвучную и со­юзную ей» частицу «ен» — в сочетании с «не» она видится некоторой скреп­кой (скрепой), которая, несмотря на всеотрицательность, способна вместе с «не» соединять части мира (этот краткий звук подобен первому, но идет словно бы навстречу ему). Также будут отмечены аналогично частицы «но»- «он» или близкие к ним созвучия (в некоем игровом акустическом поле такие пары можно уподобить двуединству неразрывной пары отрицания-созида­ния «инь»-«ян»). В указанном произведении вначале господствует «не», хотя оно подчинено страдательному сожалению о том, что он не тот, иной, другой, первый, второй, третий, — для Введенского ведь башня и дом не подчиняются обобщающему слову вроде «здание». «Мне. не зверь. по синей дорожке.подожди немножко... для рассмотрения ничтожных листьев. Мне жалко что я не звезда бегающая по небосводу в поисках точного гнезда она находит себя и пустую земную воду, никто не слыхал.» Но дальше появляется «ен» (или близкие к ним): «ее назначение ободрять собственным молчанием рыб» — все же здесь конструкции еще более сложного свойства, где «утверждение»- «отрицание» пространственно соединены, «слиплись»: «ени», «енны», «нием». «Еще есть у меня претензия / что я не ковер, не гортензия» — такой рефрен стихотворения видится структурным определением всей поэтики Введенского (в его имени тоже скрыто «ен»). Здесь мир отрицательных им­пульсов и притяжений на миг уравновешивается — и лицо поэта способно удержаться в этом зыбком мире реализма и втянуть, притянуть к себе все это, казалось бы, постороннее: этот ковер, по которому проскользили их взгляды, этот цветок, их философские веселые разговоры, ночь за окном, вино в сере­дине стола, ожидание ежечасной смерти по ордеру, эти лица, это вино, эти карты в руках.

«Мне жалко что я не крыша, / распадающаяся постепенно <...> у которой смерть не мгновенна / Мне не нравится что я смертен, / мне жалко что я не­точен. / Многим многим лучше поверьте, / частица дня единица ночи. <...> Мне жалко что я не орел / перелетающий длинные вершины, / которому на ум взбрел / человек наблюдающий аршины». И последние два стиха: «Мне страшно что я неизвестность / мне жалко что я не огонь». Все же стихотво­рение заканчивается «утвердительным» «он».

И позже появляются стихи с соединением этих пар: «Вы не путайте сыны / День конца и дочь весны. / Страшен, синь и сед Потец» («Потец»). Здесь примерно одинаковое количество частиц «отрицания» и «утвержде­ния». Да и еще раньше: «.не вижу солнечного я пятна / а мир без солнечных высоких пятен / и скуп и пуст и непонятен» («Две птички, горе, лев и ночь»).

После проникновения в его стихи — именно тогда — усредненность пра­вильного и отрешенного лица становится отрешенностью надмирного поэ­тического парения — этого человека, только что оторвавшегося (которого отвлекли) от игральных карт и липкого текучего вина, чтобы вглядеться в дуло фотообъектива, не вылетит ли птичка (или две?).