Capasa E. Un Mondo Nuovo.  Milano: Bompiani, 2014. 171 pp.

 

Италия — Япония и обратно. Таков вкратце сюжет автобиографической книги итальянского дизайнера моды Эннио Капазы, в которой он рассказывает, чему его научили работа у Йодзи Ямамото в Токио и знакомство с японской культурой. Эннио Капаза, известный итальянский дизайнер и основатель бренда Costume National, начал формирование себя как творческой личности в Японии, поэтому в основе его мировосприятия заложен контраст между традициями католической южной Италии, откуда он родом, и культурой нового для него мира. В 1983 году 23-летний Капаза покидает свою родную Апулию и отправляется в Токио, где встречается с Йодзи Ямамото — гениальным дизайнером, который полностью поменял код европейской моды, внеся свое понимание стиля. Ателье Ямамото в Токио представляется неким «храмом» для Капазы, и там он начинает познавать глубокие различия между миром, из которого он приехал, и миром, в который он попал. Для 1980-х годов различия, о которых пишет Капаза, были «шокирующими». Различия касались не только материальных сторон жизни — технологий, еды, природных катаклизмов, но и культурных аспектов — иерархического и милитаризированного характера общества, режима труда, секса. Несколько лет спустя после почти трехлетнего пребывания Капазы в Токио бренд Costume National завоюет свое место на международных подиумах, станет узнаваемым и приобретет много поклонников. Какие характерные особенности бренда можно назвать восточным наследием? Это ремесленный подход, внимание, уделяемое конструкции и силуэту, а также преобладающий черный цвет. Прежде чем перейти к содержанию книги, напомним вкратце о биографии Эннио Капазы. Он родился в 1960 году в городе Лечче, в области Апулия на южном побережье Адриатического моря, где его родители с 1958 года владели бутиком моды Smart. Закончив факультет скульптуры миланской Академии художеств, Капаза уезжает в Токио, где два года работает ассистентом Йодзи Ямамото. Вернувшись в Италию, в 1986 году он вместе с братом Карло основывает бренд Costume National и уже в следующем году показывает первую коллекцию женского прет-а-порте в Париже. В интервью 2010 года итальянскому журналу Fashion, Эннио Капаза рассказывает о происхождении названия бренда: «Идея бренда родилась от названия книги об истории французской униформы, которую мне подарил Карло» (с. 1). Как дизайнер и креативный директор марки Эннио Капаза известен своим минимализмом, международная пресса называет его стиль «шик и рок-н-ролл» или edgy-chic («остро современный шик»). Согласно газете New York Times, дизайнер «подверг революции моду 1990-х годов». Любитель архитектуры и искусства, он сотрудничает с самыми известными артистами международной сцены, такими как Дэвид Боуи, Том Круз, Леди Гага, Мик Джаггер, Патти Смит, и многими другими (с. 2). Эннио Капаза получил немало призов и похвал как дизайнер моды, но эта автобиографическая книга показала, что у него есть и талант писателя. Книга привлекает внимание читателя живописностью и эмоциональностью описаний нового мира, новых друзей и близких с их незнакомыми обычаями, а также самоиронией и отсутствием вульгарности в описаниях эротических привычек японцев, не вообразимых для уроженца итальянского юга.
Но прежде всего книга написана с целью выразить глубочайшую признательность маэстро Йодзи Ямамото и его матери, принявшей Эннио к себе в дом как собственного сына.

Пролог

«Примерно год назад я пообещал Фуми написать воспоминания о Японии, о семье Ямамото, о разных случайных встречах и о моей жизни в тот период. Год назад я получил по электронной почте письмо от Фуми, в котором она обращалась ко мне с просьбой написать о тех счастливых моментах нашей совместной жизни, поскольку срок, предоставленный ей на земле, вероятно вскоре истечет и ей хотелось бы еще раз пережить то время. Ей, ясно мыслящей и прекрасной, тогда как раз исполнилось девяносто четыре года…» (с. 8). Фуми  Ямамото Фуми — мать Йодзи Ямамото, в доме которой Эннио собирался пожить пару недель, пока не найдет себе жилище в Токио, а на самом деле остался у нее на полгода. «В то время английский язык Фуми был ограниченным, а у меня знаний японского вообще не было, но мы друг друга понимали». «Страсть японцев к оперной музыке легендарна… и я пел, подражая Паваротти, а Фуми отвечала мне высокими нотами оперных арий. Так мы и просыпались с вокализами… Иногда по утрам я ставил на всю громкость диски Верди или Пуччини, которые мне присылала мама в подарок из Италии» (с. 20). Фуми овдовела совсем молодой, во время войны, в горевшей под атомными бомбами Японии. Так, в голодном и полуразрушенном Токио, «Фуми начала работать, открыв маленькое ателье перешивания одежды, в одиночестве растя сына. <…> Наконец, пришел успех, рос и маленький сирота, рос и его талант, рядом с матерью: оттуда все и началось» (с. 21). «Фуми — человек необычайный, о чем свидетельствует сама ее история, но о том, какая она симпатичная, любознательная, остроумная и оптимтистично мыслящая, я расскажу сам» (там же). И далее Капаза вспоминает с благодарностью многие эпизоды, связанные с Фуми: «8 марта 2009 года, Париж, Каррэ-дю-Лувр, дефиле Costume National: за десять минут до начала показа Фуми уже здесь со своей помощницей, за всем следит. Это невероятно, что она не пропустила ни одного моего показа с 1990 года» (там же).
Несмотря на преклонный возраст, мать Йодзи продолжала работать в ателье Ямамото. «От взгляда Фуми ничего не скрыть, нас было примерно триста человек в студии, и всех нас она знала не только по именам, но и помнила особенности наших характеров, благодаря чему ее умение руководить сотрудниками было исключительным» (с. 22).

Встреча

В этой главе Эннио Капаза описывает свой первый визит в ателье Ямамото: «Десять утра… узкие улочки… японский дом, окруженный бамбуком, папоротником, тишина… Такси подвозит меня прямо к „храму”. Звоню, вхожу: все вокруг из дерева, запахи дерева, старинные потемневшие деревянные балки. Скрип-скрип, меня провожают в приемный зал… Медленно сажусь, улыбаюсь по-восточному…» (с. 12). Спустя несколько минут ожидания девушка-сотрудница «ведет меня к лестнице из старого темного дерева, вверх, в комнату со стеклянными стенами, вдоль которых стоят столы. Над каждым столом кто-то стоит, склонившись с карандашом и линейкой, через стекла виден шуршащий бамбук: я действительно в Японии. Слева другая комната, не такая красивая, с типами, похожими на бухгалтеров, а затем еще одна комната с многочисленными швейными машинами, с видом на сад и разделенная на две части стеклянной стеной. Чудная атмосфера, что-то между буддийским храмом и лофтом new age; напротив небольшая дверь, откуда льется яркий солнечный свет» (с. 13). «Далее… попадаю в необычное помещение, в зал церемоний храма, длиной на глаз метров пятнадцать и шириной в три, с прозрачной стеной с видом на бамбуковую рощу; длинный стол, вернее несколько составленных вместе столов, и в центре некто вроде жреца, принц — гуру-самурай, с длинными волосами, узкой бородкой, магнетизирующим взглядом, сидит прямо, слегка кивает головой, беззвучно». «Справа от жреца трое помоложе, тоже с бородками, женщина… и другой тип американско-японского вида, единственный с западной улыбкой» (с. 14). Японо-американец «нарушает эту эстетически совершенную картину», переводя слова гуру, который говорит только пояпонски. «Не двигая головы, он спросил, почему я был именно здесь, почему в Японии и почему именно в этом зале. Я огляделся вокруг и вдруг понял, что они все сумасшедшие. Я почувствовал безумие визионеров, которое способно творить миры, открывать неизвестные выходы и пространства. Безумие воображения предшествует творению. <…> Не помню, что я ответил, мгновенно вытащил свои эскизы, разбросал их на столе и послышались звуки: «ууум, аааа, оооо, ммм». Гуру качнул головой, остальные кивнули в ответ, японо-американец сказал, что они подумают. Я удалился с западной улыбкой, но все оставались серьезными, наверное, я в чем-то ошибся» (с. 14–15). Таковы впечатления от первой встречи с Йодзи Ямамото и его сотрудниками.

Гуру

Капаза принят на работу в студию Ямамото: «…Я заметил, что все вокруг вели себя уважительно, опуская взгляд, когда он проходил мимо, и обращались, называя его сенсеем (учителем). Таким был Йодзи: строгим, с сильной харизмой, источающим силу, гениальным. В то утро, спустя три недели после первой встречи, я сидел в той комнате храма, за первым столом справа» (с. 15). «Для меня приготовили стол: ровная папка листов белой бумаги, карандаши, линейка, ножницы, ластик, аккуратно нарезанные и скрепленные булавками образцы тканей, с маленькой запиской от руки: „это образцы тканей для будущей коллекции”, выглядевшей как элегантное приглашение немедленно начать водить карандашом по бумаге». Так начался первый рабочий день. За четверть часа до начала работы прошло ежедневное утреннее собрание. «В тот день собрание было особым, по-японски был представлен новый сотрудник, „гайджин” (единственный иностранец фирмы), приехавший из Италии». «Два мира встретились в богатой и полной энергии Японии, но еще очень мало открытой остальному миру. Два мира взаимно принюхивались, двадцатилетний южанин с широкой улыбкой и двадцатилетние молодые люди страны восходящего солнца; мир строгости, дисциплины и иерархии встретился с миром индивидуализма, импровизации, шутливости; встретились противоположные системы, складывавшиеся веками» (с. 16).

 

Начало  работы

«Разложенные на столе, меня ожидали ткани… Синтетика и хлопок, смеси разных оттенков, от шоколадного до зеленого, и такой фактуры, которой я никогда раньше не видел. Они были выстираны и казались, в своем богатстве, поношенными. Смеси льна с шелком, волокно из листьев бананового дерева, шелка разного цвета и веса, тоже поношенного вида, мягчайшие, блестящие и струящиеся жаккардовые полотна с геометрическими рисунками. Сколько эмоций! Вдохновленный и счастливый, я сразу же приступил к рисованию» (с. 17). На второй день от эскизов нужно было переходить к раскрою и пошиву. Но тут оказалось, что Эннио никогда иголки в руках не держал, никогда не делал лекал и не кроил тканей (ведь моде он до этого не учился, в Академии художеств тогда такого факультета еще и не было). Он просто не знал, с чего начинать. Оглянувшись вокруг, увидел, как опытные сотрудники накалывали полотно на манекене, проводили красным фломастером линии, снимали полотно и переводили выкройку на тонкую бумагу. Эннио попросил помощи у главного закройщика, который приколол полотно к манекену, а потом нужно было продолжать самому. Со швейной машиной дело пошло еще хуже: для начала переломал тридцать игл. «Стать кутюрье, претворять, моделировать собственные идеи было моей целью, поэтому я мысленно повторял: „упорство и бесстрашие”, „ганбаттэ кудасай”, и до сих пор часто самому себе повторяю. В своей работе я зачастую начинаю с полотна, обожаю работать на манекене, искать новые решения. Портновское мастерство и творчество для меня неразрывны. И это благодаря Йодзи!» (с. 18).

 

Время  в Японии

 

«Время в Японии течет медленно, тянется в тишине и церемониях, поклонах и улыбках, чаепитиях, бесконечных собраниях в многолюдном ателье, которое кажется необитаемым. Вернее, как будто оно существует в вакууме, без отвлекающих микробов, без заразительных вирусов болтовни, при максимальном сосредоточении каждого, кто вежливо делает свое дело и ничего другого». Двадцатилетний Капаза каждый вечер идет в диско-клуб, на танцы, слушать музыку — вплоть до глубокой ночи, в жажде новых эмоций и знакомств. «Восемь вечера, а мы все еще здесь (на работе), в вакууме, дезинфицированные, безукоризненные. Но мое сердце уже на улице, вернее, мое сердце уже поужинало, я уже в „Токио Диско”, танцую, хотя нет, уже десять часов и я до сих пор здесь». «В одиннадцать решил уходить, но все остальные еще здесь, и мне стыдно. Единственный западный беглец! Нет, остаюсь. В полночь вежливо выключаются первые настольные лампы, я пятый, кто погасил свою, и несусь к выходу, качусь вниз» (с. 29).

Интермеццо.  Эннио берет интервью у самого себя

 

Эта глава состоит из вопросов, которые Эннио задает сам себе. Вот несколько из них:

«Вопрос: Эннио, почему ты уехал (из Италии)? Ответ: Я решил, что должен уехать. Нерациональная сила толкнула меня в другие края, к незнакомым языкам. Мной владеет беспокойство познания».

«Вопрос: Почему именно в Японию? Ответ: Я там уже однажды был и мне понравилось. Меня поразила смесь будущего с прошлым, я чувствовал, что туда вернусь… И Йодзи, конечно: его мода завоевывала мир, где-то я прочитал его интервью: „Я не дизайнер, я закройщик. Платья не лгут, они говорят правду”. Это слова визионера, как раз для меня» (с. 41).

 

Творческие  командировки

 

В середине книги Капаза преднамеренно переходит к рассказу о себе в третьем лице. Он рассказывает о своей поездке в Гонконг в поисках идей и для знакомства с конкурентами. Посещение «Магазинов Мао» перенесло его в совсем другую действительность: они принадлежали Китайской Народной Республике и продавали всякую продукцию периода правительства Мао, от одежды до домашней утвари. По сравнению с европейскими универмагами, «…его поразило то, что все выглядело намного строже, грустно и голо… помещение было слабо освещено, и это вызывало беспокойство. Следует добавить, что все продавцы, мужчины и женщины, были одеты в униформу Мао, были очень серьезными, напоминали военных и, в отличие от западных продавцов, совсем не вежливые, а наоборот» (с. 131). «Зато Эннио остался в восторге от товаров, малочисленных, но с сильным характером и хорошо сделанных. <…> Эннио сразу же купил два кителя Мао, один синий и другой военно-зеленый, и две шапки». «На следующее утро пунктуально вернулись в Токио. Синий и военный зеленый кители Мао пошли в основу коллекции… и имели успех» (с. 132). В другой главе Капаза пишет о поездке в Бирму, в поисках тканей и цветов для летней коллекции. Целью экспедиции было найти племя, которое ткало волокна дикого бананового дерева, красило ткань с помощью разных диких природных составов. После четырех с половиной часов пути пешком через душные жаркие джунгли Эннио оказался в небольшом поселке с хижинами из дерева и соломы. «Удивительно, что не видно было ни одного мужчины, а только женщины в изумительных традиционных костюмах цвета индиго, с многоцветными шарфами на голове и потрясающими серебряными украшениями… Нас радостно приняли, особенно дети». Потом угощение и танцы под звуки барабанов, на которых играли женщины. «Странно, что до сих пор не видели ни одного мужчины… Проводники мне объяснили, что мужчины не работают и практически целый день курят опиум… На следующее утро посетили хижины с ткацкими станками и те, где красили. Я зажегся от вида таких чудесных творений человека… На заре нагрузили рюкзаки тканями, костюмами, украшениями и натуральными красителями» (с. 144).

В сентябре

 

«В сентябре мы переехали в новый офис, суперсовременное пятиэтажное здание, очень функциональное… в котором Йодзи объединил все свои линии и конторы: ведь нас было свыше трехсот человек. Здание в минималистском стиле, с большими открытыми пространствами, светлым паркетом, большими окнами». «В одном месте, недалеко от кухни, Йодзи организовал отличную библиотеку с книгами по фотографии, моде, искусству… После первых дней энтузиазма, вызванного удобством и практичностью нового офиса, я начал остро скучать по „старому храму”» (с. 166).

 

Время  уезжать

 

Своему первому ассистенту Эннио Капазе Йодзи однажды сказал: «Ты уже достаточно зрелый, чтобы шагать самостоятельно. Но если останешься, станешь моим наследником». Несмотря на такое щедрое предложение, Капаза решает возвращаться в Италию: «Однажды утром я проснулся с мыслью, что пора уезжать» (с. 166). В тот же день после обеда Капаза пришел в студию Йодзи. «Выслушав меня, не прерывая, он спросил, не желал бы я переехать в его офис в Париже, чтобы им руководить. Я ответил, что подумаю» (с. 167). Но Капаза испытывал потребность в переменах: «Иногда мы пускаемся в путь, как Христофор Колумб, убежденные в том, что существует другая земля…»
«На следующий день я сообщил Йодзи, что принял решение уехать. Он элегантно кивнул и высказал готовность мне помогать» (с. 168). Книга завершается благодарностью «Йодзи Ямамото за все, чему он меня научил, и Фуми за все, что она мне дала» (с. 171).