В данных заметках я не собираюсь обсуждать и оценивать в целом выпущенный издательством «Росток» том литературно-критических и публицистических ста­тей журналиста последней трети XIX в. Ю.Н. Говорухи-Отрока[*]. Он был, безусловно, заметным критиком того времени, и переиздание его статей можно только приветствовать.

Мне бы хотелось остановиться только на «идеологической» стороне сборника, на способах характеристики автора в издании, претендующем на статус академи­ческого (в грифе на титульном листе стоят аж два академических института — ИМЛИ и ИРЛИ; готовили книгу сотрудники этих институтов; рецензировали ее доктор филологических наук Б.Ф. Егоров и член-корреспондент РАН Н.Н. Ска­тов; есть тут вступительная статья и преамбулы к разделам, а также комментарии и аннотированный указатель имен).

Е.В. Иванова с иронией пишет в предисловии, что в советское время наро­довольцев «изображали как рыцарей без страха и упрека, однажды вставших на путь борьбы с проклятым самодержавием и до гробовой доски с него не сво­рачивавших. Их жизнеописания создавались по лекалам житийной литературы <...>» (с. 7). Однако, взявшись за характеристику жизненного и творческого пути религиозного антиреволюционного литературного критика и публициста, она начинает делать это по тем же «лекалам», игнорируя то, что под эти «лекала» не подходит.

Чтобы было понятно, как она это делает, кратко изложу основные факты биографии Говорухи-Отрока. Окончив гимназию, он участвовал (в 1874 г., когда ему было 24 года) в создании молодежного кружка, ставившего целью борьбу с существующим строем. В том же году он был арестован, до 1877 г. находился в заключении, на знаменитом «процессе 193-х» был приговорен к ссылке в Тобольскую губернию, но с учетом длительного предварительного заключения вы­пущен на свободу.

Стал заниматься журналистикой (в течение ряда лет в харьковской газете «Южный край», а с 1889 г. — в «Московских ведомостях»), выступая с неославянофильских позиций и критикуя материализм и либерализм. В результате он приобрел в обществе репутацию ренегата.

Теперь посмотрим, как пишет его биографию Е.В. Иванова. Прежде всего она стремится поставить под вопрос факт причастности Говорухи-Отрока к револю­ционному движению.

Его приятель гимназических лет вспоминал, что Говоруха-Отрок «восхищался Лассалем, чтил Маркса, очень ценил г. Михайловского, весьма индифферентно относился к религиозным вопросам, считал Дарвина великим мыслителем, с раз­дражением говорил о внутренней политике тогдашнего правительства, в Каткове видел чудовище, на революционеров смотрел как на людей, несправедливо гони­мых за убеждения, и т.д., и т.д., но был далек от веры в революцию, видел слабые и смешные стороны наших революционеров и сочувствовал им больше как лю­дям, чем политическим деятелям» (цит. по с. 18). Текст этот опубликован после смерти Говорухи-Отрока в консервативной газете и призван, на мой взгляд, смяг­чить представление о степени радикальности взглядов Говорухи-Отрока. Но даже он рисует человека, весьма оппозиционно настроенного по отношению к суще­ствующей системе.

Но Е.В. Иванова стремится доказать, что никаких антигосударственных на­мерений у Говорухи-Отрока не было и что участие его в кружке носило случай­ный характер. Делает она это, опираясь на показания Говорухи-Отрока на след­ствии. Но ведь этот документ писался автором именно для того, чтобы обелить себя. Понятно, что он давал своим настроениям и действиям соответствующую интерпретацию.

Тем не менее Говоруха-Отрок не отрицает, что вступил в кружок. Да, вско­ре он вышел из кружка, но три свидетеля показали, что он высказывался за «уни­чтожение всех членов царствующего дома» (с. 23). Другие участники кружка утверждали, что не помнят или не слышали этого (заметим, они не сказали, что он этого не говорил), что понятно — кто же хочет «закладывать» товарища. Для Ивановой высказывания Говорухи-Отрока на заседаниях кружка — это «бол­товня» (с. 26), но законодательство того времени иначе квалифицировало подоб­ные действия.

Теперь остановимся на другом эпизоде. На праздновании юбилея универси­тета к Говорухе-Отроку подошли три студента и назвали его подлецом за выступ­ление на защите диссертации консервативного правоведа К.Н. Яроша. Говоруха-Отрок стаканом ударил по лицу одного из них, а затем поместил в газете письмо в редакцию об этом конфликте. Поскольку произошел он на официальном уни­верситетском мероприятии, совет университета рассмотрел дело и исключил двух студентов. Многие студенты протестовали против этого, и ввиду беспорядков университет был закрыт, вызваны полиция и взвод казаков.

Студенты распространили листовку, изложив причины и ход конфликта и за­явив в заключение, что это дело «убеждает, что полицейский участок, Импера­торский университет, редакция какой-нибудь политической газеты, различаясь наружными формами, в сущности своей совершенно тождественны, совершают одно и то же страшное преступление: убивают в России свободу, убивают в рус­ском человеке совесть» (цит. по с. 47).

Е.В. Иванова так комментирует произошедшее: «Этот эпизод может войти в историю как образец либерального террора, против столь абсурдных и диких обвинений оправдаться было практически невозможно» (с. 47).

На мой взгляд, подобный комментарий переворачивает все с ног на голову. Студенты высказали Говорухе-Отроку свое мнение о нем, он ударил одного из них, потом двух студентов исключили, студенты опять выразили свое мнение, а администрация вызвала полицию. Кто же осуществляет террор: тот, кто выра­жает свое мнение, дает нравственную оценку, или тот, кто применяет насилие?

Е.В. Иванова спрашивает: «...как он должен был вести себя: ответить "больше не буду" или проглотить оскорбление молча?» Странная логика! Почему только два варианта? Он мог сказать: «За это время мои взгляды изменились». Он мог ответить оскорблением на оскорбление, заявив: «Не вам, молокососам, об этом судить!» Он мог дать пощечину, а не бить по лицу стаканом. И, самое главное, он мог не печатать об этом письмо в редакцию.

Вся эта риторика нужна Ивановой, чтобы превратить предисловие в житий­ный текст. У нее и стиль становится житийным: «Религия, возвращение в лоно церкви помогли ему выстоять в неравной схватке с обстоятельствами. Он обрел способность видеть в жизненных и житейских испытаниях высший смысл, вос­хождение к Тому, Кто дал Себя распять за всех униженных и оскорбленных. <...> Жизнь и литература как бы раздвинули для него грани, помогая видеть за прехо­дящим иной, высший смысл» (с. 58).

Все нюансы, все терминологические различения у автора пропадают. Ниги­лизм для Е.В. Ивановой — «моровое поветрие» (с. 7), она полагает, что на основе этой идеологии возникло «некое подобие тоталитарной секты, в которую можно было войти, но нельзя было выйти» (с. 8). Подобные пассажи создают у читателя впечатление, что перед ним антинигилистический памфлет 1860—1870-х гг., а не научная статья. Современники «нигилистов» смотрели на нигилизм иначе; по крайней мере Тургенев в «Отцах и детях» рисовал совсем иной, объемный, а не карикатурный (как у Е.В. Ивановой) образ нигилиста.

О подобном «иконописном» подходе к Говорухе-Отроку можно только по­жалеть. Его эволюция чрезвычайно интересна, как и эволюция Л. Тихомирова, А. Мальшинского, А. Дьякова-Незлобина, В. Кельсиева, А. Суворина, М. Мень­шикова и т.п. фигур. Русское ренегатство — явление сложное, заслуживающее серьезного анализа. Пока, к сожалению, историки не могут подступиться к персо­нажам такого типа; они являются объектом либо публицистических поношений, либо восхвалений, подобных тем, которые мы встречаем в статье Е.В. Ивановой, представляющей собой не научный, а публицистический текст, пропагандирую­щий очередное единственно правильное учение.