В духе Марии-Антуанетты

Если жирные помады в качестве основного средства ухода за волосами и поддержания их чистоты почти безраздельно царили более века, то использование пудры для волос переживало резкую смену периодов популярности и забвения. Причиной тому служила устойчивая ассо­циация пудреных причесок с аристократией XVIII века, образ жизни которой в последующие эпохи то поэтизировался, то клеймился, в за­висимости от актуальных политических пристрастий, моральных уста­новок и художественных предпочтений.

После революции 1789 года во Франции прически претерпели су­щественное изменение, и пудра практически исчезла из употребления вместе с париками, которые прежде считались неотъемлемым атрибу­том аристократической телесности. Отчасти политические симпатии и убеждения, но в большей степени, вероятно, статус Парижа как ми­ровой столицы моды способствовали тому, что и в других европейских странах светские красавицы и щеголи начали носить короткие стрижки (Дамские моды 1899: 7), не скрывая собственного цвета волос. Отказ от пудры и искусственных локонов лежал в русле стремления культиви­ровать «природную» красоту, развивавшегося с середины XVIII века под влиянием Ж.-Ж. Руссо и достигшего апогея в эпоху романтизма. Однако «естественность» представляла собой достаточно пластичную конструкцию и первоначально не предполагала полного упразднения пудры, речь шла лишь о переходе от густого, непроницаемого слоя к более тонкому. На смену универсальному белому тону пришли оттен­ки мерцающего перламутра, под которыми угадывался собственный цвет волос (восприятие такого облика как «естественного» мы увидим и в отдельные периоды XIX века). Таким образом, французская рево­люция послужила катализатором тенденции, вызревавшей на протя­жении нескольких десятилетий, и, казалось, навсегда изгнала пудру для волос из лексикона моды.

Однако перипетии политической жизни во Франции первой поло­вины XIX века неоднократно вновь делали этот знак востребованным, причем иногда в парадоксальных формах. Так, в период Июльской монархии (1830-1848) республиканская оппозиция могла в отдельных элементах своей публичной самопрезентации подражать старорежим­ной аристократии. Анна Мартен-Фюжье описывает неодобритель­ную реакцию современников на пример подобной мимикрии — об­лик и поведение хозяйки одного модного бала: «Госпожа Марраст, как говорили, держалась крайне высокомерно и даже имела неосто­рожность напудрить волосы: уж не принимала ли она себя за Марию- Антуанетту?» (Мартен-Фюжье 1998: 404). Пудра предстает здесь как весьма заметный и однозначно прочитывающийся наблюдателями элемент наряда. Но если в это время ее использование подразумевало вызов общественному мнению, то во второй половине века стилизации под эпоху Людовиков XV и XVI стали едва ли не универсальным сино­нимом хорошего вкуса. Подобный пересмотр ориентиров был связан с установлением во Франции режима Второй империи (1852-1870), когда резко вырос спрос на традиционные статусные символы — «бур­жуазия решительно и быстро оформляет себя в новую аристократию» (Ямпольский 2000: 19).

Модные веяния, экспортируемые из Франции в другие европейские страны, зачастую утрачивали свой социально-политический подтекст, сохраняя лишь эстетические характеристики. В России очередной всплеск популярности пудры для волос можно проследить с середи­ны 1860-х годов. В январе 1864 года Софья Мей, издававшая журнал «Модный магазин», еще достаточно осторожно отмечала в своей ре­дакторской колонке: «Поговаривают о том, чтобы принять прически Марии-Антуанетты и Помпадур, но это еще не решено, хотя многие ездят в театр в пудре» (Мей 1864а: 12). Всего пару месяцев спустя ин­тонация меняется — автор с энтузиазмом уверяет, что скоро «все будет a la Marie-Antoinette», отмечая, в частности, что «употребление пудры быстро распространяется», и добавляя от себя: «нельзя сказать, чтобы это было дурно» (Мей 1864в: 74).

Успех пудры для волос совпал с увеличением причесок в объеме⁹. Слой пудры, даже самый тонкий, позволял сделать накладные локо­ны почти неотличимыми от собственных волос, сглаживая разницу от­тенков и фактур. Благодаря этому достаточно громоздкие шиньоны можно было вписать в конструкцию «естественного» облика. Модные обозреватели нередко иронизировали по поводу актуальных тенден­ций в убранстве головы: «В настоящее время, чтобы быть хорошо при­чесанной, надо иметь мало волос на голове и много в картонках» (Мей 1870: 90),— а некоторые даже усматривали в искусственных буклях при­чину облысения (Staffe 1893: 123-125). Но это не заставило дам отказать­ся от них, и в начале XX века постиши¹⁰ еще пользовались огромной популярностью (Демиденко 2007: 67-69), а вместе с ними не спешила сдавать позиции и «архаичная» пудра для волос.

Таким образом, применение пудры для волос или отказ от нее опре­делялись эстетическими критериями, которые, даже если не несли ярко выраженной идеологической нагрузки, имели достаточно жесткий характер — несоответствие модным тенденциям слишком бросалось в глаза. При этом назначение пудры отнюдь не сводилось к созданию де­коративного эффекта, но было напрямую связано с представлениями об опрятности. Согласно определению, данному в одной из энцикло­педий XVIII века, пудра — это «мелкий белый порошок, которым по­сыпают кожу головы и парики, чтобы сделать их чистыми и пышными» (Jedding-Gesterling 1995: 100). Чистящая функция пудры, ее способность впитывать излишки жира, была востребована даже тогда, когда напу­дренные прически не были в чести. Однако в этих случаях пользоваться ею могли лишь женщины с очень светлыми или седыми волосами. Пу­дра, основу которой зачастую составляло не что иное, как порошок из мелко смолотого риса или пшеницы, могла заменяться простой мукой, особенно в качестве чистящего средства (декоративная пудра, как пра­вило, ароматизировалась, могла содержать красители, а также другие добавки, например тальк). Весьма показателен следующий фрагмент из книги советов для женщин начала 1890-х годов — времени, когда обы­чай пудрить волосы в очередной раз вышел из моды: «Седые волосы (как и некоторые другие типы волос) превосходно очищаются мукой; ее следует втирать в кожу головы и в волосы, а затем тщательно выче­сывать щеткой. Я думаю, что это, возможно, наилучший способ чистки. Жаль, что применительно к темным волосам, по очевидным причинам, его использование затруднительно» (Staffe 1893: 120).

Сухая чистка волос при помощи пудры или муки считалась самым эффективным и безопасным способом поддержания их в чистоте, одна­ко была не всегда применима. Наиболее доступную альтернативу этой процедуре составляло расчесывание, которое также рассматривалось не в последнюю очередь в качестве техники опрятности, что ясно, на­пример, из следующего фрагмента: «Для вычесывания пыли из волос и очищения кожи головы много употребляют частый двусторонний гре­бешок, который очень пригоден для этой цели, отлично удаляя пыль и перхоть» (Как причесываться б.г.: 7). В процитированном отрывке речь идет лишь об одном инструменте расчесывания, которое представляло собой достаточно сложный ритуал. Сначала следовало использовать щетку — «щетки должны быть щетинныя, не очень твердыя, но и не очень мягкия и постоянно чистыя» (Энциклопедия 1909: 261),— затем по очереди два или даже три гребешка с различной частотой зубьев, которые обеспечивали более тщательное очищение.

Сохранились мемуарные свидетельства, описывающие этот этап утреннего туалета: «Потом Таиса начинала расчесывать бабушке во­лосы — по колено, совершенно белые и удивительно густые. Не знаю, это было естественным или результатом помады на заячьем жиру, изо­бретенной ее отцом — доктором Швеккером. Сто раз щеткой, потом гребенкой с острыми зубьями, потом еще одной. Пока это делалось, портниха приносила образцы тканей на платья, примерялась обувь из магазина Вейса, повариха приносила счета за продукты. Затем во­лосы поднимались в очень высокий шиньон, и бабушка выплывала на кухню»¹¹. Длинные и густые волосы доставляли особенно много хло­пот, их расчесывание требовало специальных приготовлений: «При густых волосах рекомендуется для лучшаго расчесывания, разделить их предварительно тремя, четырьмя или большим количеством про­боров и расчесать каждую прядку отдельно» (Как причесываться б.г.: 49). В процитированном фрагменте мемуаров дополнительный инте­рес представляет стратегия рационального использования времени, ежедневно затрачиваемого на уход за волосами: продолжительное расчесывание совмещается с хозяйственными делами и расчетами, а также с формами модного потребления,— при этом возможность упростить сам ритуал, по-видимому, никем не рассматривалась всерьез.

Характерно, что до начала XX века обычно использовался глагол «вычесывать» и его производные, что подчеркивало гигиенический смысл процедуры¹². Такое словоупотребление восходит к временам популярности пудры для волос: именно ее несвежий слой, впитав­ший в себя пот и жировые выделения кожи или излишек жирных по­мад, тщательно вычесывали перед тем, как заново напудриться. При этом неоднократные исчезновения пудры и ее повторные появления в модном лексиконе, по всей вероятности, не сказывались на распро­странении этих слов: в начале XX века, как мы видели, речь шла о вы­чесывании пыли, перхоти и «всякого рода загрязнений». Вытеснение «вычесывания» «расчесыванием»¹³ стало возможным лишь после ко­ренного изменения техник ухода за волосами, которые стали включать в себя регулярное мытье.

 

Приручение воды

В том, что касается мытья, стандарты чистоплотности еще столетие назад разительно отличались от современных. Купание раз в неделю считалось частым и являлось скорее декларативной нормой, провоз­глашаемой со страниц просветительских брошюр, чем реальным эле­ментом повседневности городского населения. До того как были соз­даны системы централизованного водоснабжения, мытье в домашних условиях было сопряжено с немалыми трудностями и материальными затратами. Существовала возможность помыться в общественной бане, и к началу XX века среди всех слоев населения был достаточно велик спрос на банные услуги, однако лишь редкие посетители прибегали к ним каждую неделю. Исследователи предполагают, что в европейской городской культуре XIX века подспудно сохранялся страх перед баня­ми как средоточием опасности во время эпидемий, характерный для раннего Нового времени. И хотя угроза в данном случае была связана в первую очередь со скоплением людей в одном месте, в культурной памяти она оказалась перенесена на воду и мытье.

Представления об опасности, исходящей от мытья, и их влияние на гигиенические стандарты подробно рассмотрены в ставших уже клас­сическими работах Жоржа Вигарелло и Алена Корбена. Однако поч­ти за полвека до них подобную мысль высказал выдающийся немец­кий социолог Норберт Элиас: в своем фундаментальном исследовании «О процессе цивилизации» он писал о «затухающей волне страха» перед купаниями, прослеживающейся в европейской культуре Ново­го времени (Элиас 2001: 300). К XVIII веку первоначальная причина опасений была забыта, но рекомендации избегать водных процедур сохранялись в популярных медицинских изданиях и книгах советов. В то же время угроза, якобы исходящая от воды, хотя и оставалась зна­чительной, перестала считаться смертельной: купания могли ослабить организм, вызвать головную боль, расстройство пищеварения и другие подобные недомогания.

К началу XX века охват центральной части крупных городов водо­проводной сетью способствовал складыванию более обыденного от­ношения к воде и почти полному исчезновению иррационального страха перед ней. Но если «одомашненная» вода уже не несла в себе опасности, в отношении купаний на природе все старые предостере­жения сохраняли и даже усилили свою строгость. Закрытые купаль­ные костюмы, характерные для этого времени, должны были не толь­ко гарантировать соблюдение приличий, но и обезопасить тело при контакте с водной стихией. Немногочисленные обнаженные участки требовали специальных приготовлений: «Прежде чем входить в воду, надо смазать хорошо лицо и руки вазелином» (Уменье хорошо оде­ваться 1914: 186). Показательно, что даже самое радикальное умень­шение площади купального костюма не привело к исчезновению пла­вательных шапочек — в наши дни им придается иной смысл, однако фактически они являются материальными свидетельствами некогда бытовавшего представления о том, что голова наиболее уязвима для вредного действия воды.

Неудивительно, что гигиена волос долгое время вовсе не предпола­гала контакта с водой или же его следовало свести к минимуму. Мытье головы в XIX веке еще считалось прямым путем к простудам, мигре­ням и зубной боли (Вайнштейн 2005: 160). Кроме того, контакт с водой угрожал и красоте волос: они предположительно становились жестче и утрачивали блеск. Книги для женщин раскрывали приемы, позво­лявшие отчасти уменьшить урон, наносимый внешности при мытье головы: «Следует всегда сушить волосы быстро и тщательно, а после высушивания оставить их на час или два распущенными. Волосы го­раздо меньше потускнеют, если, встряхнув, позволить им висеть сво­бодно на время смены туалета» (Staffe 1893: 120). При всей простоте и тривиальности подобных советов само их возникновение указывает на степень озабоченности негативными последствиями мытья.

По-видимому, в начале XX века было еще немало сторонников убеж­дения, что самый надежный способ сохранить красоту волос — не мыть их вовсе. Такое отношение зафиксировано, например, в парикмахер­ских брошюрах, адресованных не в последнюю очередь тем современ­никам, которые «полагают, что благодаря вычесыванию щеткой и гре­бенкой кожа достаточно очищается и что мытье головы даже вредно» (Как причесываться б.г.: 49). Подобно тому как частая смена белья мог­ла замещать омовения, гигиена волос нередко сводилась к регулярной чистке щеток. В книгах для женщин, актерских самоучителях и букле­тах парикмахеров техники ухода за приборами для расчесывания опи­сываются едва ли не более подробно, чем очистительные процедуры, применявшиеся к самим волосам. Вот лишь один пример: «Щетки и гребенки следует строго очищать от жира и приставшей к ним грязи. Для домашнего обихода советуем щетки мыть мыльным спиртом или бензином. Затем вытирают сухим полотенцем и вымывают щетку го­рячей водой,— вымытая таким образом щетка получает новый вид» (Энциклопедия 1909: 261). Вода в таких случаях выполняла свою очи­стительную функцию, не соприкасаясь непосредственно с телом, а зна­чит, не могла повредить ему.

Процитированный фрагмент также показывает, что наряду с водой и даже прежде нее для очищения волос (прямого или опосредованного) использовались и другие жидкости. Ключевое место среди них зани­мал бензин. Он использовался для чистки всевозможных принадлеж­ностей для ухода за шевелюрой, мытья собственных волос, накладок и париков¹⁴. «Очень скоро и хорошо вымываются волосы бензином и, благодаря его скорому испарению, волосы очень быстро высыхают» (Как причесываться б.г.: 49),— отмечали многие авторы, а некоторые даже советовали применять бензин именно для сушки волос. Пара­доксально, что его запах нигде в источниках не только не описывается как неприятный, а вовсе не упоминается, что заставляет в очередной раз задуматься о своеобразии повседневной ольфакторной среды и ее восприятия в рассматриваемый период. Единственным недостатком нефтепродуктов, используемых как средство ухода за волосами, была их горючесть: «Петроль-эфир легко воспламеняется, и потому следу­ет обращаться с ним крайне осторожно и никогда не пользоваться им в комнате при искусственном освещении, за исключением электриче­ского света» (Энциклопедия 1909: 256-257). Однако это едва ли вредило его популярности, так как в тех случаях, когда требовалось очистить голову от плотного слоя жировых веществ, бензин оставался незаме­нимым средством. Таким образом, его использование имело сугубо функциональные цели, в то время как значение воды было в первую очередь символическим¹⁵ — без мыла ее гигиеническая эффективность была ничтожной, бензин же не только растворял жиры, но и позволял избавиться от паразитов.

Начало массового использования наряду с методами сухой чистки бензина, мыльного раствора и составов на спирту было связано с пере­смотром отношения к жировой пленке на волосах. В предшествующие периоды жирный блеск прически мог акцентироваться при помощи помад или же вуалироваться пудрой, порой даже навлекал на себя кри­тику, но впоследствии вновь становился «невидимым» — естественным элементом респектабельной внешности. Этот смысл сохранялся и на рубеже веков, однако в то же время начало формироваться представ­ление о допустимой степени жирности волос, превышение которой оказывалось крайне нежелательным. При этом «нормой» все чаще признавалось количество жира, выделяемое самой кожей, и прибегать к дополнительной смазке следовало лишь в исключительных случаях. «Бывают волосы настолько сухие, что без помады просто невозможно обойтись, иначе они ломаются»,— признавали составители сборников советов, но это не меняло общего правила: «Следует использовать как можно меньше жира, масел и помад» (Staffe 1893: 128, 116). Один оте­чественный автор даже настаивал на существовании волос, «которые вообще не переносят посторонних жиров» (Энциклопедия 1909: 263). Если вспомнить, что жировым помадам приписывалась и очищающая функция, становится очевидно, что ограничения в их использовании требовали введения альтернативной гигиенической практики, како­вой и стало мытье.

Неоднозначное отношение к жирному блеску прически, который считался неотъемлемым атрибутом привлекательности и в то же вре­мя окружался массой ограничительных предписаний, вписывается в парадигму двойственного восприятия «природы» и здоровья, харак­теризовавшего рассматриваемый период. С одной стороны, формиро­вавшаяся в это время идея красоты способствовала культивированию здорового, полноценно развитого тела. С другой стороны, принадлеж­ность к цивилизации, по представлениям современников, должна была ограничивать природную витальность; сложилось мнение, что сидя­чий образ жизни и привычка к комфорту делают организм изнежен­ным и плохо приспособленным к неблагоприятным условиям среды. Таким образом, хотя знаки здоровья были неотъемлемым элементом презентабельной наружности, им следовало присутствовать в сглажен­ном, затушеванном виде — иначе они изобличали в своем носителе до­минирование животного начала. Чуть тронутая глянцевитой пленоч­кой прическа отнюдь не казалась грязной, а, напротив, отвечала всем эстетическим и социальным требованиям. И в то же время преувели­ченно лоснящаяся от помады голова начала прочитываться как знак гипертрофированной чувственности и нечистоплотного морального облика, в особенности у мужчин. Эта тема, лишь намечающаяся в тек­стах начала XX века, впоследствии стала одним из антропологических лейтмотивов раннесоветской публицистики: такой бытовой пережи­ток, как помада для волос, коннотировал в человеке приверженность всем порокам буржуазного общества.

Наряду с меняющимися представлениями о красоте важнейшую роль сыграло распространение популярных знаний из области микро­биологии, в результате чего в сознании современников сформировались образы кожи головы и волос в многократном приближении. Подобный «увеличительный», проникающий в микромир взгляд убедительно по­казывал недостаточность чистки при помощи повторного нанесения по­мады — этот метод, эффективный с точки зрения внешней опрятности, не спасал от болезнетворных бактерий, а, напротив, создавал для них питательную среду. Нейтрализовать невидимую опасность мог лишь контакт с агрессивным реагентом—щелочами, спиртом или бензином. Мытье пивом, яичным желтком и другие «народные средства» начали описываться как негигиеничные способы ухода за волосами. «Все другия средства для мытья головы не могут выдержать сравнения с хорошим мылом, так как не в состоянии совершенно очистить голову от грязи и сальных выделений кожи» (Энциклопедия 1909: 259) — подобные на­ставления, которыми изобиловали книги советов в первые десятилетия XX века, способствовали постепенному складыванию единообразного подхода к очищению волос. В новой конструкции чистоплотности все­возможным защитным и упорядочивающим покрытиям отводилось все меньше места, следовало, напротив, добраться до непосредственной границы тела, сняв все оболочки, «совершенно очистить» кожу.

Было бы, однако, неверно полагать, что мытье с мылом пришло на смену применению жировых помад и сухой чистке—в смысле беспово­ротного вытеснения этих практик. В действительности они продолжа­ли сосуществовать на протяжении достаточно длительного времени.

Ограничения на использование жировых веществ накладывались по­степенно, причем поначалу в источниках очевидно стремление при­вязать новый режим ухода за волосами к привычным способам. По­мадить волосы следовало, предварительно очистив их: «После мытья волосы можно помазать маслом или помадой» (Как причесываться б.г.: 49),— что позволяло уменьшить гипотетический вред от контакта с водой и в то же время препятствовало накоплению излишков жира. Синхронизация этих ритуалов подразумевала учащение мытья и более редкое использование помады: «Не следует смазывать голову ежедневно жирами, а только 1-2 раза в неделю, причем нужно мыть ее раз в неде­лю водою и мылом, чтобы очистить от старых разлагающихся жиров» (Энциклопедия 1909: 263-264). На пересечении гигиенических режи­мов определилась рекомендуемая частотность обеих процедур — «раз в неделю»; для мытья она сохранялась неизменной впоследствии на протяжении более полувека¹⁶.

Источники 1910-х годов уже единодушно советовали пользоваться помадами лишь при очень сухих, ломких и секущихся волосах, а также при завивке во избежание «порчи их прижиганием» (Женщина 1912: 195-196). Однако в действительности жировые вещества продолжали использоваться гораздо более широко. Их популярность не в послед­нюю очередь была связана с удобством укладки, обеспечиваемым по­добными средствами. Существовала даже специальная категория по­мад для фиксации прически — фиксатуары. Первоначально они, как и другие средства для ухода за волосами, изготовлялись из животных жиров и костного мозга, но к началу XX века получила распростра­нение фабричная косметика, а также домашние рецепты на основе глицерина и гуммиарабика. Новый состав фиксатуаров не только га­рантировал продолжительный срок годности, но и обеспечивал при­ческе более «современный» вид при значительном смягчении, если не полном отсутствии, упоминавшихся выше негативных моральных коннотаций жира. Однако независимо от типа используемого сред­ства, волосы должны были лежать плотно, как склеенные, а не выби­ваться непослушными прядями. Визуальный опыт, настраивавший на восприятие такой прически как «нормы», заставлял свежевымытые волосы выглядеть неряшливо, неопрятно, если они не были убраны подобающим образом.

Окончательному утверждению мытья с мылом в качестве единствен­ного способа очищения волос препятствовала крайняя, по мысли со­временников, сложность этой процедуры: «Лучше всего мыть голову в парикмахерских, где имеются все техническия приспособления для основательной очистки, полоскания и сушки. Собственноручное мытье головы очень кропотливо и сильно утомляет» (Как причесываться б.г.: 49). В домашних условиях, даже при наличии централизованного водо­снабжения, обычно требовалось греть воду и поливать на голову — что предполагало помощь другого лица. Особенно сложно было промыть длинные волосы, а их в рассматриваемый период носили большинство женщин. Однако еженедельно посещать парикмахерскую, чтобы по­мыть голову, также могло быть достаточно накладно, и обычно прихо­дилось управляться своими силами. В этом случае советовали действо­вать следующим образом: «Надев плотно прилегающий халат, следует зачесать короткие или средне-длинные волосы назад, длинные же воло­сы заплести в свободную косу. Раствор, употребляемый для мытья (те­плая мыльная вода или купленное готовое средство), следует накапать понемногу на переднюю часть головы и растирать жидкость концами пальцев вкось направления волос, пока они не будут хорошо намыле­ны. Потом нагибают голову над умывальной чашкой и проделывают то же самое с задней частью головы и, наконец, с висящими частями волос. После основательной прочистки, удаляют мыло посредством споласкивания теплой водой. Для этого пользуются маленькой лейкой с ситечком или выжимают над головой, опущенную предварительно в воду, большую губку до тех пор, пока все мыло не смоется и стекающая вода не станет прозрачной» (там же). По сравнению с этим нанесение помады как техника опрятности или сухая чистка при помощи пудры и гребешка, несмотря на продолжительность последней, должны были казаться очень простыми и удобными способами ухода за волосами.

В процитированной инструкции по мытью волос обращает на себя внимание связь очищения и массажа головы, происходящего при рас­тирании мыльного раствора кончиками пальцев. Возможно, именно благодаря этому за составами для мытья головы со временем закрепи­лось название «шампунь»—термин, первоначально вошедший в евро­пейские языки для обозначения массажа в турецких банях¹⁷. К концу XIX века это слово уже встречается в новейшем значении—так, в одной из книг, адресованных женской аудитории, приводится следующий ре­цепт «шампуневой микстуры, используемой в Англии»: «Кварта горя­чей или холодной воды, в которой была растворена одна унция соды и пол-унции мелко нарезанного мыла Пирса. Добавьте к этому несколь­ко капель душистой эссенции и одну унцию винного спирта» (Staffe 1893: 119). В начале XX столетия шампуни появляются в промышлен­ном производстве—их можно встретить в прейскурантах крупнейших российских парфюмерно-косметических предприятий, но еще в зна­чительно меньшем объеме и ассортименте, чем помады для волос. Фа­бричные шампуни обычно позиционировались как специальные средства от перхоти и выпадения волос, в то время как основным способом очищения кожи головы должно было стать мытье с мылом — универ­сальный синоним гигиены в XX веке.

 

Заключение

Первостепенное внимание, уделявшееся волосам в гигиенической пропаганде рубежа XIX-XX веков, может быть объяснено исходя из их особой репрезентативной значимости. В одной из передовиц «Модно­го магазина» содержится следующая весьма любопытная рекоменда­ция: «Советуем избрать прическу, которая более всего идет к лицу, и не уклоняться от нея ни в каких больших оказиях, потому что прическа изменяет лицо, а надо стараться сохранять всегда свою вседневную физиономию» (Мей 1864б: 27). Возможность быть неузнанным и спро­воцировать возникновение неловкой ситуации, всего лишь причесав­шись на новый лад, свидетельствует о том, что волосы занимали одно из центральных мест в конструкции узнавания, идентификации. Сход­ные указания можно найти у авторов пособий по хорошему тону, ко­торые единодушно утверждали, что каждому лицу больше всего под­ходит цвет волос, присущий ему от природы, а волосам каждого цвета, в свою очередь, соответствует определенный тип прически. Все по­добные советы подразумевали неизменность убранства головы и его функционирование в качестве отличительного признака. Рекоменда­ции экспертов по вопросам этикета подсказывают направленность и движение взгляда в социальном взаимодействии: фиксируется прежде всего силуэт, не лицо, а его обрамление. При таком восприятии опрят­ность прически должна была иметь определяющее значение.

В текстах начала XX века социальная регламентация ухода за собой камуфлировалась «объективными» доводами естественных наук и ме­дицины —при том что сам акцент на видимых зонах тела предполагал субъективную избирательную логику. В гигиенических рекомендациях, касавшихся волос, отчетливо просматривается соединение разнопри- родных идей чистоплотности. Влияние более архаичного представле­ния об опрятности как социальной презентабельности прослеживается, в частности, в том, что ритуалы чистоты напрямую увязывались с зада­чей достижения и сохранения привлекательности: «Советуем тем, кото- рыя действительно дорожат красотою своих волос, производить мытье головы вечером, при принятии ванны» (Энциклопедия 1909: 257). В то же время эстетическое восприятие внешности и практик ухода за собой расшатывалось из-за «подключения» микроскопической оптики, постав­лявшей отталкивающие образы. Наукообразная терминология, позво­лившая визуализировать микромир, со временем санкционировала рас­ширение границ видимого и в других направлениях, отменяя прежде незыблемые стандарты стыдливости. В этих условиях волосы стали свое­образным плацдармом в гигиеническом регулировании телесных прак­тик, материалом, на котором разрабатывались языки описания и дидак­тические риторики, впоследствии перенесенные на другие части тела.

 

Литература

Вайнштейн 1998 — Вайнштейн О. Откуда берется пыль? Семиотика чистого и грязного // Arbor Mundi. 1998. № 6. С. 153-170.

Вайнштейн 2005—Вайнштейн О. Денди: мода, литература, стиль жиз­ни. М., 2005.

Вам, девушки 1961 — Вам, девушки! / Сост. Коробкевич О. М., 1961.

Вигарелло 2003 — Вигарелло Ж. Чистое и грязное: телесная гигие­на со времен Средневековья // Ароматы и запахи в культуре / Сост. О.Б. Вайнштейн. Кн. 1. М., 2003.

Грей 2009 — Грей Ф. История курортов: Архитектура, общество, при­рода. М., 2009.

Даль 2000а—Даль В. Толковый словарь живого великорусского язы­ка: в 4 т. Т. 1: А-З. М., 2000.

Даль 2000б—Даль В. Толковый словарь живого великорусского язы­ка: в 4 т. Т. 4: Р-V. М., 2000.

Дамские моды 1899—Дамские моды XIX века: Историко-художественная монография о женских нравах и вкусах с многочисленными рисунка­ми, иллюстрирующими эволюцию женского туалета с 1797 по 1898 г. СПб., 1899.

Демиденко 2007—Демиденко Ю. «Я верю в бородатых мужчин и длин­новолосых женщин...» // Теория моды: одежда, тело, культура. 2007. № 4. С. 63-82.

Дуглас 2000—Дуглас М. Чистота и опасность: анализ представлений об осквернении и табу. М., 2000.

Женщина 1912 — Женщина дома и в обществе: Настольная книга для женщин, содержащая все необходимыя указания и практические со­веты, относящияся к домашней и общественной жизни женщины. М., 1912.

Как причесываться б.г. — Как причесываться? Как ухаживать за свои­ми волосами? Как сохранить свои волосы? Наставление для самосто- ятельнаго, без помощи парикмахера, исполнения дамских причесок, как для дома, так и для выездов. Врачебные советы для ухода за воло­сами и лечения их. СПб., б.г.

Корбен 2003 — Корбен А. Миазм и нарцисс // Ароматы и запахи в куль­туре / Сост. О.Б. Вайнштейн. Кн. 1. М., 2003.

Ле Герер 2003 — Ле Герер А. Ароматы Версаля в XVII-XVIII веках: эпистемологический подход // Ароматы и запахи в культуре / Сост. О.Б. Вайнштейн. Кн. 1. М., 2003.

Мартен-Фюжье 1998 — Мартен-Фюжье А. Элегантная жизнь, или Как возник «весь Париж», 1815-1848. М., 1998.

Мей 1864а — Мей С. Моды // Модный магазин. 1864. № 1.

Мей 1864б—Мей С. Моды // Модный магазин. 1864. № 2.

Мей 1864в — Мей С. Моды // Модный магазин. 1864. № 5.

Мей 1870 — Мей С. Моды // Модный магазин. 1870. № 11.

Мей 1871а—Мей С. Моды // Модный магазин. 1871. № 2.

Мей 1871б—Мей С. Моды // Модный магазин. 1871. № 20.

Реклама 2009 — Реклама в старые добрые времена (конец XIX — нача­ло XX века) / Сост. Архангельская И.Д. М., 2009.

Уменье хорошо одеваться 1914 — Уменье хорошо одеваться. М., 1914.

Элиас 2001 — Элиас Н. О процессе цивилизации: Социогенетическое и психогенетическое исследование. Т. 1: Изменения в поведении выс­шего слоя мирян в странах Запада. М., 2001.

Энциклопедия 1909 — Энциклопедия сценического самообразования / Сост. Лебединский П.А., Лачинов В.П. Т. 2: Грим. СПб., 1909.

Ямпольский 2000 — Ямпольский М. Наблюдатель: Очерки истории видения. М., 2000.

Forty 1986 — Forty A. Objects of desire: Design and Society since 1750. London, 1986.

Jedding-Gesterling 1995—Jedding-Gesterling M. Haarpuder und Perucke // Sehnsucht nach Vollkommenheit: Die Sammlung Schwarzkopf in neuem Licht. Hamburg, 1995.

Staffe 1893 — The Lady's Dressing Room, by Baroness Staffe. 1893 [1891]. www.victorianlondon.org.

 

Примечания

1) Чаще всего эти замечания касаются помад для волос, но встреча­ются и в описаниях других косметических средств, содержащих жиры и масла, в том числе жирного театрального грима: «Следует предупредить гримирующагося, что нужно избегать красок, пред­лагаемых парикмахерами в жестяных коробках; оне в большинстве случаев вредны, уже потому, что открытая коробка пылится и лег­ко может принести вред коже. <...> Избегайте их еще потому, что парикмахеры, не имея аппаратов для очищения сала, приготовляют краски на неочищенном и недезинфицированном, обыкновенном говяжьем сале, которое быстро гниет и может не только испортить кожу, но и произвести заражение крови. Подобные случаи бывали» (Энциклопедия 1909: 35).

2) Обратим внимание, что помада и пудра здесь предстают как неотъ­емлемые атрибуты ухоженной внешности, вероятно, именно их ис­пользование и позволяет «держать голову в чистоте». Речь идет лишь о достаточно частом обновлении защитного слоя и отсутствии «по­дозрительных» ароматических добавок.

3) Мэри Дуглас подробно рассматривает роль представлений о чистом и грязном в поддержании или преобразовании системы властных от­ношений (Дуглас 2000: 143-171). По ее мнению, понятие «оскверне­ния» и «нечистого» приобретает наибольшее развитие в ситуации обострения внутренних противоречий в обществе и активно исполь­зуется в этих условиях как инструмент борьбы за власть.

4) По мысли Алена Корбена, пересмотр в XIX в. функций, приписы­вавшихся благовониям, был обусловлен стремлением «спрятать соблазнительные намерения за идеей пользы» (Корбен 2003: 384). Способность духов подстегивать эротическое воображение ока­зывалась несовместимой с нормами буржуазной морали, поэтому старательно вуалировалась новыми, «гигиеническими» значени­ями.

5) Адриан Форти называет идею чистоты, оказавшуюся в центре ги­гиенической одержимости рубежа XIX-XX вв., секуляризованным аналогом благодати — некого высшего, идеального состояния (Forty 1986: 169). В настоящее время можно наблюдать противоположную тенденцию: гигиеническая продукция, не говоря уже о косметике, интенсивно ароматизируется, в повседневный обиход возвращаются курильни­цы и саше.

6) Перувианский (перуанский) бальзам — смолистый сок некоторых тропических деревьев Центральной Америки, активно использовав­шийся в XIX в. при изготовлении косметических составов, не в по­следнюю очередь благодаря приятному ванильному запаху, кроме того, ему приписывались разнообразные целебные свойства.

7) Мемуары Е.Н. Ивановой (1900-1968). rusinternet.com/emigrant/memoirs/ ivanova_elena.htm (по состоянию на 22 января 2011 г.).

8) Таким образом, во второй половине XIX в. еще во многом сохраня­лись структуры опрятности, характерные для телесности европей­ского аристократа раннего Нового времени, в рамках которой, по замечанию Жоржа Вигарелло, «чистым делает именно белье» (Вигарелло 2003: 556).

9) Софья Мей писала о новомодных прическах в духе Марии-Антуа­нетты, что они «возвышаются взбитыми волнами, наподобие зданий» (Мей 1864: 74).

10) От фр. postiche — «накладные волосы». Собирательное название для всех парикмахерских изделий, от отдельных искусственных локонов до париков.

11) Мемуары Е.Н. Ивановой. rusinternet.com/emigrant/memoirs/ivanova_ elena.htm (по состоянию на 22 января 2011 г.).

12) Согласно словарю Даля, вычесывать означает «приводить волоса в порядок ческою, очищать голову» (Даль 2000а: 326). Аналогичные слова и выражения существовали и в других европейских языках, об английском comb out см.: Вайнштейн 2005: 157.

13) Если «вычесывание» предполагает очищение, то «расчесывание» — выравнивание, придание единого направления. По Далю, «расчесы­вать — разгладить гребнем, разровнять. <...> Расчесать волосы так­же значит разделить гребнем на пряди, или сделать пробор, расчес, дорожку» (Даль 2000б: 83).

14) Накладные волосы воспринимались как продолжение собственно­го тела, и подробные описания способов обращения с ними дают дополнительные сведения о техниках ухода за волосами в тот или иной период. В 1910-е гг. наблюдается очевидный рост значимости мытья: «Всевозможныя накладки, искусственные и чужие волосы должны быть часто промываемы. Промывание это лучше всего про­изводится опытными парикмахерами, а при отсутствии их можно промывать волосы бензином или мыльной водой» (Женщина 1912: 196-197).

15) Традиционная роль воды в религиозных ритуалах и народных по­верьях закрепляла за ней функцию духовного очищения. В секуля­ризованной городской культуре сходное значение воды формиро­валось как побочный продукт упоминавшегося выше многовекового страха перед купаниями. Вода воспринималась как сильнодейству­ющее средство, способное нанести серьезный вред организму, но в то же время и исцелять многие болезни (на этом убеждении была основана практика гидротерапии). Таким образом, символический авторитет воды был весьма велик, чем отчасти может объясняться ключевая роль, которую она приобрела в гигиенических практиках в XX в.

16) В советской периодике и книгах, адресованных женской аудитории, в 1960-е гг. по-прежнему утверждалось, что «раз в 7-10 дней надо мыть голову» (Вам, девушки 1961: 127). Особенный интерес вызыва­ет появление (еще на рубеже XIX-XX веков) в распорядке ухода за волосами чисел 8 и 10—таким образом, разбивался «естественный» недельный гигиенический цикл, обусловленный, с одной стороны, религиозными традициями, с другой — режимом труда и отдыха в индустриальном обществе. Идя вразрез с социальными конвен­циями, эти цифры претендовали на статус «объективной», научно выверенной необходимости.

17) Shifrin M. Shampooing // Victorian Turkish Baths: their origin, develop­ment and gradual decline. victorianturkishbath.org/_F0GLOSSARY/AtoZ- Gloss/Shampoo/ShampooEng.htm (по состоянию на 31 января 2011 г.). См. также: Грей 2009: 229-230.