КУЛЬТУРА
Травестия в советском кино

Мила Двинятина — кандидат филологических наук, доцент факультета свободных искусств и наук Санкт-Петербургского государственного университета, историк кино.

 

— Буду писать о травестии в советском кино…
— Это что, про «Ивана Грозного»?
— Нет!

Из разговоров со студентами

В «Иване Грозном» Эйзенштейна травестия представлена как в узком, так и в широком значении. Царь Иван в фильме многолик — он то молодой воин, то любящий муж, то страшащийся ребенок, то грозный правитель, то расчетливый дипломат. Иван меняется не только под ударами судьбы, но и по своей воле, примеряя на себя образ монаха и подменяя себя другим. Он переодевает царевича Владимира в свои блестящие царские одежды, тем самым обрекая его на гибель от руки подосланного цареубийцы. Постепенно он теряет человеческий облик, проливая безвинную кровь, по существу делаясь вампиром, что впоследствии оммажно подчеркнуто гримом копполовского Дракулы. В храме при Пещном действе с тремя отроками, переодетыми ангелами, царь Иван опознан наивным младенцем, чьими устами глаголет истина, в качестве «грозного царя языческого» — персонажа разыгрываемой библейской притчи, злодея, массового убийцы. Травестия со сменой облика не заканчивается на главном персонаже. В более узком смысле травестия не как переодевание вообще, а как переодевание со сменой пола также ярко представлена в картине. По обе руки от царя стоят его приспешники — подчеркнуто маскулинный Малюта Скуратов (что особенно ясно по эскизным рисункам Эйзенштейна, долгое время неизвестным широкой публике из-за их четко выраженной эротической составляющей) и утонченный, женоподобный красавец Курбский. Та же оппозиция, характерная, например, для древнегреческих пар гомоэротических возлюбленных эрастес-любящий и эроменос-любимый, взрослый и молодой, дана в со- и противопоставлении отца и сына Басмановых, второй из которых вовлечен в травестирование больше других. На почти валтасаровом, огненном пиру Ивана молодой Федор Басманов исполняет комическо-эротический музыкальный номер с переодеванием в женщину и страшным содержанием песни о поджоге и изнасиловании, устроенном опричниками, где азартный выкрик царя-зрителя «жги, жги, жги, жги!» расценивается и как призыв продолжать музыкальное представление, и как приказ, отдаваемый исполнителям внутри его содержания. Молодой актер Михаил Кузнецов красив и задорен, а в травестированном гриме еще и страшен (ил. 1). Его герой, юный и многоопытный, противопоставлен герою Павла Кадочникова, юного и скудного умом, наивного, как ребенок, царевича Владимира. В то же время мать царевича, тетка царя Ефросинья Старицкая в исполнении Серафимы Бирман — это сконцентрированная в железный кулак мужская воля к власти в мужеподобном же обличьи (ил. 2). И та же травестированная оппозиция мужского — женского прочерчивает пунктир между царственной, но лишенной власти Ефросиньей-мужчиной и царствующей Елизаветой Английской, которую должен был сыграть Михаил Ромм, чьи пробы в гротескном гриме сохранились не на пленке, а в фотографиях со съемок (ил. 3). Разумеется, переодевающийся в женщину Басманов и сыгранная мужчиной королева — две крайние точки травестии в «Иване Грозном», полном перверсий, скрыть которые не в силах даже авторская риторика о соцреализме, в рамках которого якобы сделана картина (Рисунки 2004; Eisenstein 1999; Иванов 1998; Эйзенштейн в воспоминаниях 1974).

И это все об «Иване Грозном», ведь травестии в советском кино хватает и без этого емкого примера.

(Продолжение читайте в печатной версии журнала)