Аборты и модернизация: книга о превращении СССР в современное государство (препринт, «Открытая Россия»)

Историк Дэвид Л. Хоффман убежден: русская революция — это не аномалия, а вариант модернизации

Вероятно, «Взращивание масс» американского историка Дэвида Л. Хоффмана — одна из важнейших книг, вышедших в год столетия Русской революции. Хоффман предпринимает масштабную и весьма убедительную попытку конструирования исследовательской оптики на советский проект не как на аномалию, а как на вариант общей для всего мира концепции «модернизации». Правда, здесь необходимо важное уточнение: Хоффман не исходит из концепции, в которой модернизация является синонимом вестернизации. Историк отталкивается, прежде всего, от концепция «множественной современности» социолога Шмуэля Эйзенштадта. Советский социализм в таком случае оказывается только частным случаем переход от традиционного общества к современности.

Хоффман создает эпическое полотно, в котором рассказывает о том, как формировались советское социальное обеспечение, здравоохранение, репродуктивная политика, политический надзор и пропаганда. Подобный взгляд и размах позволяет яснее понять, чем же был советский проект в реальности, чем он отличался от других проектов модернизации. В такой оптике значительно меняется и восприятие событий 1917 года — это не только национальная трагедия, чье-то предательство или бандитский захват власти, но и важнейший этап превращения России в современное государство.

«Открытая Россия» с разрешения издательства «Новое литературное обозрение» публикует отрывок из книги Дэвида Л. Хоффмана «Взращивание масс. Модерное государство и советский социализм. 1914-1939».

Обеспокоенность политических деятелей по поводу демографических трендов заставила их искать способ повысить рождаемость в своих странах. Как только появилась возможность статистически отобразить население и объяснить тенденции к изменению его численности с опорой на науку, стал возможен и государственный контроль над фертильностью. Кроме пропаганды рождаемости, главными средствами, которые взяли на вооружение правительственные чиновники, были ограничения на контрацепцию и аборты. Подобно другим странам, Советский Союз не поощрял противозачаточные средства, запретил аборты и стремился взять под контроль сексуальность и репродуктивное здоровье.

В первые годы XX века политические деятели ряда стран высказались против предохранения от беременности и против абортов. В Германии искусственное прерывание беременности стало уголовным преступлением уже в 1872 году, а во время Первой мировой войны была запрещена реклама противозачаточных средств и закон против абортов стал еще жестче. Французское правительство тоже приняло меры против контрацепции и абортов. В 1920 году реклама и продажа противозачаточных средств были запрещены с формулировкой: «Сразу после войны, в которой почти полтора миллиона французов пожертвовали своими жизнями ради того, чтобы Франция могла жить, наслаждаясь независимостью и почетом, нельзя терпеть, чтобы другие французы зарабатывали распространением абортов и мальтузианской пропаганды». В 1923 году французское правительство ужесточило законодательство, введя тюремные сроки как для врачей, практикующих аборты, так и для их клиенток. Итальянский Уголовный кодекс 1931 года предусматривал срок заключения от двух до пяти лет для любого, кто осуществит аборт или поспособствует ему. Румынский Уголовный кодекс 1936 года тоже запрещал аборты. Многие страны, находившиеся за пределами Европы, также запретили в межвоенный период аборты — в частности, Турция, Австралия и Япония.

Советское руководство тоже было в высшей степени обеспокоено влиянием контрацепции и абортов на рождаемость в стране. В ноябре 1920 года советская власть приняла постановление о разрешении абортов. В тексте отмечалось растущее число нелегальных абортов, связанных с предельными экономическими трудностями по окончании Гражданской войны, и в интересах женского здоровья разрешались бесплатные аборты в больницах — при условии, что их будут осуществлять врачи. Впрочем, постановление отнюдь не признавало, что женщина имеет право на аборт. Более того, Семашко недвусмысленно отметил, что аборты не являются ничьим личным правом: они способны привести к падению рождаемости и повредить интересам государства и потому могут осуществляться только в крайних случаях.

В 1923 году советское правительство легализовало предохранение от беременности, а двумя годами позже создало Центральную научную комиссию по изучению противозачаточных средств.

В межвоенный период не прекращались дискуссии о контрацепции. Среди врачей выделились две группы. Одни поддерживали контрацептивы, видя в их применении возможность сократить число абортов и предотвратить распространение венерических заболеваний. Другие утверждали, что противозачаточные средства приведут к падению рождаемости и поставят под угрозу могущество страны, а то и ее выживание. Советское руководство разрешило этот спор в 1930-е годы, попросту не выделив ресурсы на производство контрацептивов, а в 1936 году приказав убрать из продажи все противозачаточные средства, еще остававшиеся на рынке. Впрочем, беспокойство властей по поводу абортов постоянно нарастало. Еще до резкого падения рождаемости, произошедшего в 1930-е годы, некоторые врачи называли аборты «антиобщественным фактором» и угрозой росту населения. В 1925 году была опубликована инсценировка суда, в которой прокурор спрашивал молодую женщину, сделавшую аборт, понимает ли она, что убила будущего человека, гражданина, который мог бы быть полезен обществу. Впрочем, пропагандистская борьба с абортами не возымела особого успеха. К середине 1930-х годов число абортов в РСФСР практически сравнялось с числом рождений (на 1 319 700 больничных абортов в 1935 году пришлось 1 392 800 рождений). В больших городах женщины гораздо чаще делали аборт, чем рожали: в Москве в 1934 году на 57 000 родов пришлось 154 600 абортов.

Информационный плакат в СССР, 1957 год. Художник Г.Е. Рошенбург
Информационный плакат в СССР, 1957 год. Художник Г.Е. Рошенбург

Законодательной основой для советской кампании по повышению фертильности стало постановление о запрете абортов, кроме как по медицинским причинам. Обсуждение еще не опубликованного законопроекта в Политбюро строилось вокруг важности достижения наибольшей возможной рождаемости. Вслед за этим Политбюро приняло решение «максимально сократить перечень медицинских показаний» к аборту. Новое постановление, опубликованное в ноябре 1936 года, позволяло аборты лишь в случае наследственных заболеваний или угрозы для жизни женщины. Его текст гласил: «Аборт не только вреден для здоровья женщины, но является серьезным социальным злом, борьба с которым есть долг каждого сознательного гражданина, и прежде всего медицинских работников».

Запрету абортов предшествовали обширная пропагандистская кампания и публичное обсуждение законопроекта. Пропаганда не прекратилась и после принятия закона: государство ставило целью доказать, что он вполне обоснован и очень важен. Многочисленные статьи подчеркивали, насколько опасен аборт для физического и душевного здоровья женщины (при этом ни слова не было сказано о крайней опасности, грозившей здоровью женщин, которым предстояло делать нелегальные аборты). Одна статья утверждала, что единственная цель закона — «защита здоровья советской матери». Семашко, уже оставивший пост наркома здравоохранения, предупреждал, что аборт может не только вызвать бесплодие, но и оказать отрицательное воздействие на другие органы и нервную систему женщины. Кроме того, он утверждал, что запрет абортов чрезвычайно важен для «государственной задачи увеличения населения Советского Союза». Сравнив рождаемость в СССР и в других индустриальных странах, он заявил, что запрет на аборты позволит Советской стране сохранить сравнительно более высокий уровень фертильности или даже увеличить его.

Запрет абортов стал наиболее ярким примером стремления советского государства контролировать женское тело. Советские ученые-медики в целом стремились повысить воспроизводство населения при помощи различных исследований и мер по сохранению женских репродуктивных способностей. В 1920-е годы советские врачи, рассуждая о воспроизводстве населения, использовали индустриальные термины, в частности говорили о «производительности», когда речь шла о способности женщин забеременеть и родить здоровых детей. А. С. Гофштейн в своей статье «Рационализация материнства» назвал матерей «производительницами» и написал, что беременность может быть «продуктивной» или «непродуктивной», в зависимости от того, закончится ли она рождением здорового ребенка или же выкидышем, абортом либо смертью новорожденного. Гофштейн изучил дела беременных женщин и подсчитал, что оптимальная продуктивность получается в том случае, когда женщины рожают трех детей с интервалом в четыре года. Он отметил, что более частые беременности приводят к «изношенности материнского организма», рождению больных детей и «потере для коллектива общеполезного труда... женщин». Другие советские врачи изучали «производительность» женщин, сочетая акушерство и гинекологию с антропометрией (к примеру, измеряя женский таз). Один исследователь предупреждал, что у женщин, работающих на фабриках, таз более узкий, что вредит при родах.

Поскольку в рамках советской системы от женщин ожидалось, что они будут одновременно и матерями, и работницами, ученые особенно беспокоились по поводу воздействия промышленного труда на репродуктивную способность женщин. Проанализировав последствия поднятия тяжестей, они пришли к выводу, что подобная работа может повредить органы таза и осложнить беременность. В 1921 и 1927 годах советская власть издавала директивы по трудоустройству, стремясь гарантировать, что женщины не окажутся на работе, требующей перетаскивания тяжестей и могущей повредить их репродуктивные органы. Медицинские чиновники применили и другие средства защиты женской способности к деторождению — физические осмотры и просвещение. Делегаты III Всесоюзного совещания по охране материнства и младенчества подчеркивали, что молодые женщины с самого этапа полового созревания должны проходить регулярные медицинские осмотры, для начала в школах. К тому же отмечалось, что эти консультации позволят врачам заняться просвещением женщин по поводу опасности абортов и болезней. На протяжении 1920-х годов сексологи проводили исследования и осуществляли просветительскую работу, подчеркивая важность женского репродуктивного здоровья и деторождения.

Особое внимание советские чиновники здравоохранения уделяли борьбе с венерическими заболеваниями. Их беспокойство объяснялось эпидемией этих заболеваний, наблюдавшейся после Первой мировой войны. Еще до Октябрьской революции, в июне 1917 года, Пироговское общество провело всероссийское совещание по борьбе с венерическими заболеваниями. В результате был создан общенациональный координационный комитет, впоследствии вошедший в состав Центральной медицинской комиссии по борьбе с венерическими заболеваниями при Наркомате здравоохранения. Комиссия должна была координировать действия правительственных и неправительственных организаций (в том числе Наркомата внутренних дел, Международного Красного Креста, медицинского факультета Московского университета и Пироговского общества).

В конце 1918 года она выпустила в свет доклад, полный паники:

С окончанием войны сотни тысяч и даже миллионы венериков вернулись в русские города и деревни и неустанно сеют вокруг себя (вольно и невольно) тяжкое бедствие для страны. Сеют смерть, вымирание народа. Необходимо спешно принять самые энергичные, широкие и действенные меры борьбы с этим тяжким бедствием... [Надо] спасти, насколько это еще возможно, население Российской Республики от вымирания.

Тот факт, что чиновники от здравоохранения на самых ранних порах уделяли венерическим заболеваниям повышенное внимание, способствовал появлению в советском медицинском дискурсе устойчивой связи между сексуальностью и болезнью. В глазах советских врачей секс был потенциально опасным и нуждался в регулировании. Кроме того, безудержный рост частоты венерических заболеваний укрепил уверенность советских медицинских чиновников в том, что секс является не частным, а общественным делом: они были убеждены, что, пока массы не достигнут сексуального здоровья, нового общества не построить.

Даже после того, как кризис прошел свой пик, венерические болезни не перестали быть серьезной проблемой, и именно им уделялось особое внимание в советском сексуальном просвещении. В статье «Социальное значение сифилиса» один советский врач цитировал своего британского коллегу, утверждавшего, что сифилис ставит под угрозу ребенка, семью и государство. Автор статьи отмечал, что сифилитики часто становятся бесплодными, а если и рожают детей, то умственно отсталых, в результате чего «государство терпит существенный урон, не только теряя работоспособных граждан, но и будучи вынуждено тратить огромные средства на дома призрения для них». Несколько организаций, подчинявшихся Наркомату здравоохранения, в том числе Государственный институт социальной гигиены и Государственный венерологический институт, уделяли особое внимание венерическим болезням и моделям сексуального поведения. Специальное бюро в составе Государственного института социальной гигиены проводило опросы по сексуальной тематике, а отдел социальной венерологии Государственного венерологического института устраивал лекции и выставки, посвященные болезням, передающимся половым путем.

 Информационный плакат в СССР, 1920-1929 годы. Источник: Wellcome Library, London / Wellcome Images
Информационный плакат в СССР, 1920-1929 годы. Источник: Wellcome Library, London / Wellcome Images

Наркомат здравоохранения вел масштабную пропаганду против распространения венерических заболеваний. Уже в 1918 году соответствующая комиссия составила план, предусматривавший лекции, дискуссии и «десятки миллионов брошюр и плакатов» с целью рассказать массам об опасностях венерических заболеваний. Более того, широкая сеть венерических диспансеров занималась «санпросветработой» и лечила пациентов. Одной из стратегий, к которой прибегли чиновники здравоохранения, чтобы объяснить людям всю опасность венерических заболеваний, были «санитарные суды» — инсценировки судебных процессов, которые должны были вынести приговор сексуальной распущенности и привлечь внимание людей к распространению венерических заболеваний. Серия текстов подобных «судебных процессов» была опубликована в середине 1920-х годов и стала общеизвестной благодаря спектаклям, которые ставились по всей стране.

Тормозя распространение венерических заболеваний, советское руководство использовало, помимо образовательной работы, и полицейские меры. Советский Уголовный кодекс предусматривал заключение на срок до шести месяцев каждому, кто сознательно за-разил другого человека венерической болезнью. Особое внимание в ходе кампании по борьбе с венерическими заболеваниями уделялось проституции. В 1921 году советская Междуведомственная комиссия по борьбе с проституцией докладывала, что «в интересах физического и морального оздоровления всего населения» необходимо принять меры против проституции. Источниками последней комиссия называла бедность женщин, их бездомность и безработицу. Вместе с тем она подчеркивала наличие «профессиональных проституток», которых следует считать «общественными паразитами и дезертирами труда» и отдавать под суд. В 1920-е годы советские чиновники использовали сеть профилакториев, где проститутки могли получить крышу над головой, медицинскую помощь и обучение новой работе, позволяющей изменить образ жизни. Но в 1930-е годы подход советского руководства сменился на более принудительный: проституток стали заключать в лагеря.

Информационный плакат в СССР, 1920-1930 годы
Информационный плакат в СССР, 1920-1930 годы

Венерологи обращали особое внимание на случайные сексуальные встречи, видя в них главную причину распространения венерических заболеваний. Один из врачей отмечал, что летом московские парки, особенно Сокольники, превращаются в «рассадники» сексуальной активности и заражения венерическими болезнями. Он рекомендовал не только наводить порядок в парках, но и распространять профилактические средства — для тех ситуаций, когда случайных сексуальных встреч не удастся избежать. Другой медик указывал на общежития приезжих рабочих, где, по его словам, обычно распространялись венерические болезни, и рекомендовал врачам проводить в них медицинские осмотры и просветительскую работу. Директор московской венерологической клиники, заметив, что пациенты не всегда рассказывают родным о своих болезнях, начал отправлять медицинских работников в дома больных венерическими заболеваниями, чтобы проверить, не заразился ли кто-нибудь из членов семьи, и просветить их по поводу опасности подобных заболеваний.

Борьба с проституцией и венерическими болезнями была составной частью действий советского государства по контролю над сексуальностью. Если в дореволюционный период вопросы брака, секса и морали находились во власти православной церкви, то в 1920-е годы секс перешел в компетенцию советских врачей, для которых был в первую очередь вопросом здравоохранения, требующим просвещения населения и лечения заболевших. Эти врачи использовали нормативный подход, подчеркивая, что единственная законная форма сексуального поведения — гетеросексуальные отношения в браке в целях продолжения рода. Онанизм же такие сексологи, как Г. Н. Сорохтин, связывали с патологическим увеличением эгоцентризма и считали социальным извращением. Ведущий советский психолог Арон Залкинд обличал «дезорганизацию половой жизни» и видел в сексуальной энергии ресурс рабочего класса, который следует сохранять во имя производства. Партийные деятели высказывались в таком же ключе: сам Ленин видел в половой несдержанности «знак разложения» и стремился перенаправить сексуальную энергию на задачи строительства социализма.

Подобное отношение партийных деятелей и специалистов-медиков проложило путь для более репрессивной политики в сфере секса, начавшейся в 1930-е годы. В годы «Великого перелома» социальная венерология разделила участь социальной гигиены, и открытая дискуссия о сексе и сексуальном поведении прекратилась. Журнал Государственного венерологического института начал публиковать статьи о медицинской статистике, диагнозах и способах лечения. Таким образом, пылкие теоретические дискуссии середины 1920-х годов закончились, а на смену им пришел более практичный — и построенный на принудительности — подход к сексуальным проблемам. В годы первой пятилетки чиновники здравоохранения решили прежде всего побороть венерические болезни на заводских стройках и призвали рабочих направить всю энергию, в том числе сексуальную, на индустриализацию. Но было бы ошибкой считать, что этот поворот покончил с попытками рационализировать половую жизнь и продолжение рода. Как отмечает Фрэнсис Бернштейн, в 1930-е годы в некотором роде был реализован именно тот идеал сексуальной нормы, какой представлялся сексологам: сексуальное воздержание, если речь не идет о продолжении рода, борьба с извращениями и торжество интересов общества, его потребностей в воспроизводстве, над интересами личности. В 1930-е годы советское правительство уже не позволяло обсуждать половые отношения ни ученым, ни обществу. Однако именно в это время оно особенно активно навязывало нормы сексуального поведения и репродуктивного здоровья, опираясь не столько на просветительство, сколько на полицейские меры.