Император, бюрократы и журналисты: книга о власти в Российской империи (препринт, «Открытая Россия»)

В «Новом литературном обозрении» запускается новая серия, посвященная истории России

Можно с уверенностью говорить, что за 25 лет своего существования издательство «Новое литературное обозрение» (НЛО) полностью изменило российский интеллектуальный ландшафт. Книжные серии издательства приучили читателя к тому, что каждая книга в них — это маленький интеллектуальный прорыв, новая тема, открытие неизведанного ранее пространства гуманитарного поиска. Тем не менее, во всем этом всегда был налет определенной элитарности: лучшие гуманитарные книги для лучших гуманитариев страны.

Но в 2017 году НЛО вступает на почву популяризаторства науки, в нашем случае, исторической науки среди широких масс. Осенью издательство при поддержке Вольного исторического общества и проекта Arzamas запускает новую серию «Что такое Россия». Теперь лучшие гуманитарные умы будут создавать книги, рассказывающие о модерной истории России для всех ею интересующихся.

Одна из первых книг серии — «Хозяин земли Русской? Самодержавие и бюрократия в эпоху модерна». Ее автор — Кирилл Соловьев, доктор исторических наук, профессор кафедры истории и теории исторической науки РГГУ. «Хозяин земли Русской?» посвящен одной из главных тем истории России — вопросу соотношения власти и всевластия. Соловьеву удался очень сжатый, но при этом важный обзор истории Российской империи в этом контексте: историю страны в этот период нельзя свести к истории авторитаризма — это еще и непрестанное наступление общества на него.

Открытая Россия с разрешения издательства «Новое литературное обозрение» публикует отрывок из книги Кирилла Соловьева «Хозяин земли Русской? Самодержавие и бюрократия в эпоху модерна», посвященный взаимоотношениям власти и журналистики в Российской империи.

В России пресса не была четвертой властью. Таковы были правила игры в стране, где политические вопросы публично не обсуждались. Из этого, однако, не следует, что периодические издания вовсе не оказывали влияние на власти предержащие.

Вес печатного слова не мог измеряться тиражом, который чаще всего не был велик. Круг читателей газеты или журнала — это «общество», имея в виду не всю совокупность подданных Российской империи, а лишь ее «образованное меньшинство». По сведениям в 1867–1868 годах, грамотных среди рекрутов было 9-10% (в Московской губернии — около 20%). К 1879 году грамотных в Петербурге было более 55% (62% мужчин и 46,4% женщин), а всего в стране — чуть более 6%. К концу века грамотных в России — более 21%. Однако не все умевшие читать и писать могли быть однозначно приписаны к обществу — хотя бы потому, что «грамотными» были и выпускники университетов, и едва умевшие подписываться «сельские обыватели». Изучая общество в России, вероятно, следует учитывать и другие критерии, помимо наличия элементарного образования, например, род деятельности представителей читающего меньшинства. К 1881 году в Петербурге 5,2% населения столицы так или иначе получало доход на государственной службе, и столько же — 5,2% — принадлежало к свободным профессиям.

В совокупности это около 11%, которых едва ли можно однозначно приписать к «обществу»: неизвестно, все ли они были вовлечены в коммуникативный процесс, в результате которого и формировалась общественная мысль. К обществу можно с уверенностью причислить представителей «свободных профессий», то есть 3296 человек на всю Россию к 1897 г. Эту цифру можно увеличить за счет 15 237 художников, актеров, музыкантов, 16 742 врачей, 4639 инженеров, 12 174 юристов на частной службе и, наконец, с некоторой долей условности 103 760 человек, состоявших на земской, городской и сословной службе.

Можно попытаться «демаркировать» общество, отталкиваясь от его вероятного круга чтения. Очевидно, что в первую очередь речь должна идти о «толстых журналах», которые неизменно претендовали на то, чтобы быть глашатаями «общественной мысли». Самые популярные органы периодической печати 1830-1840-х годов имели весьма ограниченный круг читателей. Так, «Библиотека для чтения» издавалась тиражом до 7 тысяч экземпляров, «Отечественные записки» (в 1840 году) — до 4 тысяч, «Современник» (в 1848 году) — до 3,1 тысяч. Тираж наиболее читаемой газеты «Московские ведомости» в это же время колебался от 6 до 9 тысяч экземпляров. Со временем тиражи росли. Так, в 1890-е годы средний тираж «толстого журнала» колебался между 3 и 5 тысячами экземпляров, тираж «тонкого журнала» достигал 50 тысяч, газеты — 25 тысяч. Согласно оценке редакции журнала «Современный мир», один экземпляр толстого журнала читало 8 человек, если же он хранился в библиотеке — 30. Соответственно, по расчетам А. И. Рейтблата, круг читателей популярного журнала с тиражом 15 тысяч экземпляров приближался к 200 тысячам человек. Впрочем, влияние того или иного издания на государственную жизнь определялось не числом, а политическим весом его читателей. Читатель-император был влиятельнее всех остальных.

Печать не пользовалась в России значительной свободой и строго цензурировалась. Следовательно, и влияние ее на правительство могло быть весьма ограниченным. Тем не менее председатель Комитета министров, а в прошлом министр финансов Н. Х. Бунге считал прессу одним из важнейших источников информации императора. Нужно было заручиться поддержкой Министерства внутренних дел, от которого пресса зависела в первую очередь, и в итоге газета оказывалась на столе у императора. Такие издания часто становились средством «подпольной борьбы» между министрами и даже являлись средством дезинформации царя.

Рассуждая об этом, Бунге имел в виду конкретное издание — «Московские ведомости» М. Н. Каткова. Д. А. Толстой объяснял, что он мог заставить замолчать любое издание, но не «Московские ведомости». Эта газета разворачивала целые кампании в прессе с обвинениями в адрес Государственной канцелярии.

В бюрократических сферах было устойчивое и вполне оправданное представление, что М. Н. Островский был под сильным влиянием Каткова и зачастую воспроизводил идеи его передовиц в «Московских ведомостях». Вполне показательно, что, когда в декабре 1886 года Катков приехал в Петербург, его на станции встречал министр народного просвещения И. Д. Делянов. Сразу же после приезда к нему явились М. Н. Островский, Е. М. Феоктистов, И. А. Вышнеградский, А. Д. Пазухин. В ходе бесед с ними Катков заявил, что вскоре свергнет А. А. Абазу, Н. Х. Бунге и Н. К. Гирса.

Катков зорко следил за своими товарищами в правительственных кругах и не прощал им слабости. Примечательно, что после смерти издателя «Московских ведомостей» И. Д. Делянов с легкостью отказался от некоторых «своих» инициатив. Даже посол Германии в Петербурге возмущался тем, что в России пресса (и в первую очередь Катков) с очевидностью влияла на внешнеполитический курс. Зная об этом, посол Г. Л. Швейниц поддерживал контакты с могущественным издателем «Московских ведомостей», информировал его о внешнеполитическом курсе собственного правительства. Сын канцлера Германии, секретарь немецкого посольства в Петербурге Герберт Бисмарк жаловался на то, что сложно иметь дело с российским правительством, учитывая колоссальное влияние Каткова.

Высших сановников империи оно возмущало. Их охватила радость в марте 1887 года, когда Катков решился в своей газете критиковать правительственное сообщение, публично выступив против внешнеполитического курса страны. Это был не только выпад против министра иностранных дел (к чему уже многие привыкли), но и против императора. Александр III возмутился, написав, что сведения, разглашенные в газете, мог сообщить Каткову только изменник. Эти царские слова держались под строгим секретом, публично не разглашались. В Москву их повез начальник Главного управления по делам печати Е. М. Феоктистов, чтобы познакомить с ними Каткова. «Так вы думали, что Феоктистов может вымыть голову Каткову, когда он привык чистить ему сапоги», — язвительно заметил Половцов товарищу министра внутренних дел В. К. Плеве.

Казалось бы, должно было последовать предостережение «Московским ведомостям». Однако случилось не так. Катков, не теряя времени, отправился в столицу. Он поехал к Победоносцеву, у которого нашел безусловную поддержку. Добился приема у императора. В результате царь буквально словами Победоносцева защищал московского издателя, говоря, «что Катков — искренний человек, что ему 73 года, что его нервы так расстроены, что он не спит ночей».

Этот случай только подчеркнул значение Каткова в окружении императора, и таких эпизодов было много. Издатель «Московских ведомостей» был решительным и часто настаивал на своем. 7 мая 1885 года в Государственном совете обсуждался вопрос об учреждении дисциплинарного присутствия, которое состояло бы из сенаторов кассационных департаментов. Такое присутствие должно было получить право увольнять судей за проступки, роняющие честь судебного звания. Проект был внесен министром юстиции Д.Н. Набоковым. Это был весьма сдержанный ответ судебного ведомства на требования консерваторов преобразовать судопроизводство в России, отказаться от судебных уставов 1864 года, в том числе вводивших принцип несменяемости судей. Каткову эта мера казалась недостаточной. В Государственном совете он говорил устами Островского, который изначально планировал выступить решительно против набоковской инициативы. По его мнению, император должен был получить право назначать членами этого присутствия любых лиц, не только сенаторов.

Островский и Набоков были приглашены на предварительное совещание к председателю Государственного совета великому князю Михаилу Николаевичу. Обычно сдержанный Набоков был раздражен: «Все это идет из редакции „Московских ведомостей“, бросающих грязью и в судебное ведомство, и в Государственный совет». Островский в свою очередь был настолько возбужден, что напал на великого князя: «Вы оскорбляете государя императора, намереваясь ограничить его право выбора в это присутствие». На заседании общего собрания Государственного совета Островский остудил свой пыл и уже не казался столь решительным. Он предлагал, чтобы дисциплинарное присутствие формировалось из сенаторов всех департаментов (правда, только из сенаторов). Однако и в этом случае он не нашел поддержки в Государственном совете. В его защиту выступил лишь Победоносцев. Почувствовав полное одиночество, Островский пошел на попятную и не стал настаивать на том, чтобы было зафиксировано его (и Победоносцева) особое мнение. Таким образом, точка зрения Набокова прошла в Государственном совете единогласно.

В отличие от своих приятелей по правительству, М. Н. Катков не собирался уступать. Ходили слухи, что он срочно выехал в столицу, прибыл в Гатчину, добился приема у императора, которого старался убедить, что нововведения Набокова лишь ухудшают ситуацию. Будто бы император согласился с Катковым и попросил его переговорить с Островским и Победоносцевым, дабы те возбудили разногласие. Иными словами, в данном случае предполагалось нарушить процедуру законотворчества. Узнав об этом, великий князь Владимир Александрович и А. А. Половцов решили посоветовать великому князю Михаилу Николаевичу: «а) просить государя назначить Каткова членом Государственного совета, с тем чтобы мнения человека, пользующегося авторитетом в его глазах, высказывались открыто, были опровергаемы другими и вместе с этим опровержением подносились государю; б) в случае несогласия на такое назначение просить у государя обещания прекратить эти закулисные свидания; в) в случае отказа и на это просить увольнения от обязанностей председателя Совета». Михаил Николаевич согласился с этим и все же опасался прямого разговора с царем. На пути в Гатчину великие князья Владимир и Алексей Александровичи убеждали своего дядю высказать все императору, что он в итоге и сделал.

Александр III отрицал факт своего общения с Катковым, но вспомнил о недавнем докладе М. Н. Островского, который возмущался тем фактом, что Государственный совет вольно или невольно ставил вопрос об ограничении царской власти. Ведь будто бы дисциплинарное присутствие, задуманное Набоковым, могло без всякой санкции императора отстранять от должности судей, им назначенных. В скором времени Половцов внес соответствующее разъяснение в журнал Государственного совета: решение дисциплинарного присутствия должно представляться на рассмотрение царя. Но Островский не унимался. Он собирался приехать на заседание Государственного совета и возбудить разногласие, в сущности, реализуя программу Каткова. Половцову потребовалось немало времени, чтобы переубедить Островского.

Вне зависимости от того, встречался Катков в те дни с Александром III или нет, его влияние пугало членов августейшей фамилии и представителей высшей бюрократии. Они не исключали того, что московский публицист может решительным образом вторгаться в сферу законотворчества и кадровой политики. Так, по мнению современников, его роль была ключевой при назначении членом Государственного совета И. А. Вышнеградского. Правда, в данном случае, видимо, не обошлось и без другого знаменитого издателя.

В период последних двух царствований в Российской империи у многих на слуху было имя князя В. П. Мещерского, издателя газеты «Гражданин». У него на квартире собирался салон, завсегдатаями которого были весьма влиятельные лица: например, И. А. Вышнеградский, И. Д. Делянов, товарищ министра внутренних дел (а впоследствии и министр) И. Н. Дурново, государственный контролер Т. И. Филиппов, который (а не чиновники Государственной канцелярии) как раз сообщал издателю «Гражданина» о подробностях заседаний Государственного совета. Все эти видные государственные деятели (пускай порой и напрасно) рассчитывали на влияние Мещерского на императора. Во всяком случае, они знали, как много себе позволяет в «Гражданине» его издатель, беспощадно критикуя Государственный совет и видных сановников.

Попытки же Главного управления по делам печати поставить предел этой «вседозволенности» вызывали неодобрение царя. И сам Мещерский подчеркивал свои особые отношения с государем. В 1886 году хвастался Феоктистову, что многие часы беседовал с Александром III, доказывая ему вредность экономического курса Н. Х. Бунге. Тогда же он предложил кандидатуру нового министра финансов — И. А. Вышнеградского. Мещерский не скрывал этого, а, напротив, желал, чтобы как можно больше людей знали о данном факте. Его не отрицал и сам император.

Об огромном влиянии В. П. Мещерского много говорили в «высших сферах». В 1903 году С. Ю. Витте сообщал А. Н. Куропаткину, что император не утверждал мнение Государственного совета об упразднении круговой поруки именно под влиянием Мещерского. Впрочем, жалуясь на князя, Витте сам поддерживал с ним тесные отношения, порой даже печатал в его «Гражданине» свои заметки. Мещерский становился неизменным героем политических игр начала XX века. Он был одним из инициаторов издания Манифеста 26 февраля 1903 года, в котором провозглашалась программа преобразований. К Мещерскому товарищ министра внутренних дел С. В. Зубатов обратился с жалобой на своего начальника — Плеве. Следующий министр внутренних дел князь П. Д. Святополк-Мирский ставил в упрек царю сотрудничество с Мещерским. На это император отвечал: «Я знаю, что он развратный человек, но ведь он и у отца бывал». И спустя некоторое время, при рассмотрении проекта реформ Святополк-Мирского, император вновь обратился за советом к издателю «Гражданина».

По словам весьма близкого к Мещерскому журналиста И. И. Колышко, князь приложил руку к назначениям С. Ю. Витте, Т. И. Филиппова, А. К. Кривошеина, В. К. Плеве, Г. Э. Зенгера, Н. А. Маклакова, П. Л. Бар-ка, Н. А. Хвостова и др. Если верить этой информации, влияние Мещерского на ход государственных дел было поразительным. В любом случае сильной стороной издателя «Гражданина» было умение преподнести себя как великого знатока России, способного научить императора ее пониманию.

«Московские ведомости» М. Н. Каткова и «Гражданин» В. П. Мещерского — исключительные случаи прямого влияния периодических изданий на политическую жизнь страны конца XIX —начала XX веков. Роль других газет и журналов была существенно скромнее. И все же она была. С помощью ведомственных изданий министерства боролись друг с другом, пытаясь формировать благоприятное для них общественное мнение. Земства рассчитывали на либеральные газеты (прежде всего на «Русские ведомости») как на инструмент давления на правительство. Ведь их тоже читали высокопоставленные чиновники. Например, в конце XIX века К. П. Победоносцев считал «Русские ведомости» лучшей отечественной газетой. На заседаниях Комитета министров (как, например, 20 апреля 1882 года) иногда обсуждались статьи из газет. Информация, взятая из этих публикаций, могла стать аргументом в противостоянии ведомств. С. Ю. Витте внимательно следил за всеми публикациями в столичной печати, которые касались его и его ведомства, и так или иначе на них реагировал. Бюрократы жили в том же кругу идей, что и их критики. Они были столь же подвержены интеллектуальной моде, конъюнктуре, веяниям времени, чем можно было с успехом пользоваться.

Сергей Простаков