Александр Филиппов (НИУ ВШЭ, Москва). Время, скорость и направление реакции: темпоральность в отсутствие прогресса

1) Понятие реакции в политическом языке привычно связывают с понятием революции. Вслед за революцией, а особенно — за неудавшейся, остановившейся, опрокинутой революцией — наступает реакция. Пока она продолжается, можно говорить о времени реакции, которая продолжается до следующей революции или хотя бы до той поры, пока революционное движение не примет снова то же направление, пусть и в менее радикальных формах. Но понятие реакции, по меньшей мере, двусмысленно в политическом языке, куда оно, подобно понятию революции, пришло из философских трактатов о природе. «Реакция» — это сначала ответ, а уже потом радикальное противодействие, подобно тому как «революция» — это сначала переворот, а уже потом радикальное изменение форм правления и строя всей жизни.

2) Поначалу реакция понималась как изменение состояния того, что испытало на себе действие чего-то, но не как ответное действие. Только в натуральной философии Ньютона говорится об акции и реакции как ответном действии, и лишь после него Монтескьё переносит понятие реакции на политическую жизнь. Однако, широко используя понятие революции в техническом смысле, как синоним радикального изменения, он ничего не говорит в том же роде о реакции. Ни терминологически, ни концептуально рассуждение о действии и противодействии не получает у него развития.

3) Все изменилось во время Французской революции, пишет Марк Лилла. Предшествующая история стала означать лишь подготовку к этому великому событию. «В период якобинства всякий, кто стоял против течения или выражал недостаточный энтузиазм относительно достигнутого, был заклеймен как “реакционер”» [См.: Lilla M. The Shipwrecked Mind: On Political Reaction. N. Y.: The New York Review Books, 2016. Kindle edition. Loc. 45-54]. Лишь в XIX веке оказалось, что не все критики революции — реакционеры в точном смысле слова. «Реакционеры — не консерваторы. Они, по-своему, столь же радикальны, как и революционеры, и столь же крепко держатся за воображаемую историю» [Ibid. Loc. 66].

4) Этот тезис можно проиллюстрировать. Возьмем классический пример реакционной риторики, знаменитую речь Доносо Кортеса 4 января 1849 года, известную также как «Речь о диктатуре». Он говорит о реакции несколько раз, не упоминая, правда, ни о каком райском прошлом: «Социальная жизнь, как и жизнь человеческая, состоит из действия и реакции, из прилива и отлива определенных наступающих и сопротивляющихся сил» [Obras de Don Juan Donoso Cortés Marques de Valdegamas. Tomo tercero. Madrid, 1854. P. 256]. «Оздоровительная религиозная реакция» возможна, но маловероятна, а потому и выбор, который предстоит, это не выбор между диктатурой и свободой (в этом случае любой выбрал бы свободу), но между диктатурой бунта и диктатурой правительства.

5) В такого рода картине примечательна, помимо прочего, ее темпоральная структура. Именно под конец, когда восторжествует Антихрист, все человеческие действия уже не помогут, тогда потребуется прямое вмешательство Бога. До этого речь может идти именно о политической активности тех, кто противодействует злу. Если дела человеческие уже проиграны настолько, что ожидается прямое вмешательство Бога, реакционеру не остается ничего, кроме резиньяции. Если он предлагает что-то иное, значит, рассчитывает еще на неопределенно длинную череду битв.

6) Это можно — вслед за Карлом Шмиттом — сопоставить с рассуждениями другого католика-контрреволюционера: Жозефа де Местра. Здесь та же самая темпоральная структура, только проявленная более внятно. Реакция ожидается и призывается как уже завершенная, нам предлагается посмотреть на нее из более отдаленной перспективы, то есть того будущего, для которого она является уже прошлым. Есть некий установленный Богом порядок, уклонение от него и последующая реакция для восстановления порядка, которая задерживается Провидением только для того, чтобы тем более радикальным было наказание уклонившихся от него революционеров.

7) Когда реакцию связывают с революциями, а революции с прогрессом, идея противонаправленного движения остается очень ограниченной, потому что в лучшем случае в нее заложено, как писали про радикальный консерватизм 1930-х годов в Германии, restitutio ad integrum, восстановление первоначального, неповрежденного состояния. Чтение старых реакционеров в этом отношении может быть более поучительным. Что остается, если убрать из их рассуждений революции, веру в божественный порядок и предусмотрительное проведение? — Остается понимание действий. Реакция видит действие в горизонте свершившегося события. Противодействие наступает в модусе точного будущего времени. Реакция претендует на точность, на понимание ограниченности горизонта планирования ее противниками, но у нее нет собственного горизонта планирования, она не имеет руководящей идеи и зависит от чужой повестки. С исчезновением представлений об истории как однонаправленном и захватывающем всех людей движении реакция снова превращается в ответ на действие, с которым она чередуется на авансцене социальной жизни. Это не столько восстанавливающий ответ, сколько действие из точного будущего (когда роковые последствия действия уже дадут о себе знать) уже сейчас. Направление реакции может быть каким угодно, все зависит от того, реакцией на что она становится. Скорость реакции является одним из важнейших факторов: действие должно оформиться, но еще не исчерпаться, чтобы на него возникла реакция. Возможность обратиться при этом к ресурсу «идеального прошлого», конечно, остается, но конструируется оно ad hoc и не остается неизменным.

Автор тезиса: 
Александр Филиппов