Борис Кагарлицкий (Институт глобализации и социальных движений; МВШСЭН, Москва). Историческая диалектика революции и реставрации: российско-советская история в контексте европейского опыта Нового времени

Концепция Великой русской революции, преодолевающая предопределенное советскими идеологическими догмами деление единого процесса на две отдельные революции, является вполне естественным и закономерным историческим обобщением. Однако что собственно делает революцию «Великой»? Данное определение ставит русскую революцию в один ряд с Великой французской революцией и с Английской революцией XVII века. Дело тут не только в масштабах событий, но и в том, что каждый из этих общественных переворотов запускал длительный исторический цикл, значение которого далеко выходит за пределы национальной истории.

Все великие революции объединяет то, что они радикальным образом меняли не только политический, но и общественный строй (общественно-экономическую формацию по Марксу). Советские историки склонны были противопоставлять буржуазную и социалистическую революцию, доказывая, что в первом случае меняется только политическая «надстройка», которая сдерживает развитие базиса. Напротив, переход к социализму предполагает сначала взятие политической власти, которая уже соответственно изменит «сверху» экономические и социальные отношения. Однако буржуазные революции тоже радикально меняли социально-экономические отношения. Именно потому они и становились «великими». И происходил этот процесс во всех случаях не только «сверху», но и «снизу».

Большой исторический цикл, запускаемый великой революцией, логически предопределяет прохождение нескольких этапов — от власти умеренных реформаторов до диктатуры революционных радикалов, после чего наступают «термидорианский» и «бонапартистский» этапы, а затем реставрация. Последовательность этих этапов, несмотря на специфические различия, имела место во всех трех случаях.

Специфика реставрации, в отличие от контрреволюции, состоит в консервативном примирении постреволюционных элит с международными элитами «старого режима», когда собственность остается в руках новых элит, но социально-экономический «старый режим» восстанавливается. В этом смысле конвертация номенклатурой власти в собственность, имевшая место в бывшем СССР, ничуть не отличается от того, что происходило в Англии при Стюартах или во Франции при последних Бурбонах и Луи-Филиппе. Вообще параллели между политическим компромиссом и «управляемой демократией» Путина и Июльской монархией Луи-Филиппа на структурном уровне просто бросаются в глаза. При этом, однако, специфика реставрации в России состоит в ее институциональной незавершенности, которую пытаются компенсировать радикализацией идеологической реакции, нарастающей по мере того, как обнаруживаются институциональные слабости режима. В некотором смысле мы наблюдаем обратную эволюцию режима — от условно «орлеанской» фазы назад к «Бурбонам», которые «ничего не забыли и ничему не научили». Напротив, позднепутинский этап реставрации характеризуется попыткой «вспомнить все». Пытаясь вспомнить или даже вообразить то, чего не было, власть одновременно разучивается делать то, что умеет. Разложение объективной основы социального компромисса сопровождается утратой способности поддерживать эклектический компромисс на уровне идеологии.

Фаза реставрации не завершает революционный цикл, а лишь готовит его переход в заключительную фазу «Славной революции». Особенность этих «славных» (или «доводящих», завершающих по Александру Шубину) революций состоит в переоформлении исторического компромисса для восстановления (закрепления) исторически-фундаментальных завоеваний Великой революции. Это своего рода «реставрация революции». Россия, как мы видели, прошла все основные этапы, кроме этого последнего. Но так же, как затяжной и «тоталитарный» характер советского «бонапартизма» в значительной мере трансформировал динамику реставрации, так и масштабы системного кризиса режима реставрации предопределяют драматизм последующего революционного развития. Рассчитывать на «мягкое приземление» в английском духе, скорее всего, не приходится.

Автор тезиса: 
Борис Кагарлицкий