Препринт

Причины конца «Русской зимы» и будущее протеста

Причины конца «Русской зимы» и будущее протеста

Интернет и идеологические движения в России. Новое литературное обозрение. НЛОНесмотря на все благоприятные условия, обещавшие новый виток протестного движения в ходе «Русской зимы» 2011–2013 гг., Народный сход 18 июля 2013 г. оказался его последним значительным эпизодом.

В рассуждениях о причинах конца «Русской зимы» помогают сравнения, которые проявляют компонент, практически полностью отсутствующий в российском случае протестного движения, — позитивную фазу консолидации, которая и должна приводить к повторению митингов, создавая постоянную протестную активность и тем самым развивая протестное движение. Эта невозможность позитивной консолидации протестного меньшинства, недостаток уверенности в успехе своих действий, гордости за себя, ощущения «делания истории», надежд на желаемый результат своего протеста и подобных эмоций характерен для всех этапов «Русской зимы», за исключением очень краткого первого этапа в декабре 2011 г.

Мы назовем эту специфику российского протестного движения негативной консолидацией, развивая тезисы Льва Гудкова о типичных характеристиках провластного российского большинства. Как мы показали в главе 1 и подтверждаем в данной, тезис о его провластности является спорным; «головой и сердцем» провластных россиян в России, скорее всего, не большинство (но, несомненно, больше, чем в той же степени оппозиционных к власти). Сколько бы их ни было, негативные мобилизация, идентичность, консолидация — это свойственные им черты, ярко проявляющиеся в американофобии, ненависти к так называемым западным ценностям и борющимся за них российским либералам.

Однако и в оппозиционных к власти российских движениях, и в том числе в наиболее оппозиционном — либеральном, мы видим ту же самую описанную Гудковым ситуацию, когда «групповые настроения раздражения и недовольства могут стать заместителями идеологических программ и партийных позиций»; когда вместо лозунгов используются «нигилистические оценки действий “другого”»; когда участники движения не артикулируют и не пропагандируют свои цели и средства их достижения, не предлагают никакой иной объединяющей идеи, кроме «против врага».

В той же степени, что и конформисты, которые в наших примерах преимущественно высмеивают Навального, антивластная часть россиян ограничивается вербальной агрессией в критике власти, отрицанием идеологии «другого», не занимаясь выяснением собственной. Негативная консолидация предстает главным двигателем всех без исключения идеологических движений, доказательства чего мы находим и при анализе повседневной коммуникации представителей каждого из движений: то есть как в повседневной, так и в протестной коммуникации во время коллективных митингов ведущим средством мобилизации является отрицание идеологии, действий и лозунгов идейных «врагов». Все эти механизмы в совокупности производят низкоплодородные почвы для ростков гражданского самосознания.

Нередко агрессивно критический тон звучит параллельно в адрес как власти, так и оппозиции. Антивластная, но одновременно антиоппозиционная, смутно понимаемая и сумбурно выражаемая гражданская позиция шире всех других распространена в нашем материале, при этом свойственна россиянам, которых нельзя назвать граждански неравнодушными. Они в курсе политического момента и живо им интересуются, но не принадлежат ни к одной из идеологических платформ и вряд ли к этому способны, поскольку возможную попытку осмысления какой-либо из них предотвращает привычка к отторжению, тогда как скепсис, сарказм и стеб возводятся в статус квазиидеологической идентичности.

При такой идентичности негативные высказывания и в адрес Путина, и в адрес Навального и других противников власти осознаются как самодостаточная форма гражданского участия. Типичный исполнитель именно такой роли критика всех противоборствующих сторон много пишет в Интернете на тему Народного схода, следит за всеми трансляциями, инстраграммами, сообщениями участников митингов, их подробно обсуждает, но выражает как несогласие с решением суда, так и уверенность в бесполезности борьбы против Путина; одновременно выступает как против Навального и Немцова как представителей либералов, так и против левых («краснопузой левацкой шелупони») и националистов; хладнокровно подытоживает, что все в России «идет по плану» (без объяснений, по какому именно); а свое эмоциональное отношение к репрессиям в отношении Алексея Навального описывает при помощи брани.

Высказывания, изобилующие бранью, нередко являются производным той же идентичности, желанием спрятать гражданскую позицию, ее слабость или отсутствие. Брань позволяет продемонстрировать гражданское возмущение, но не объяснять их оснований, которые могут быть не продуманы, не сформулированы для себя самого. Эта гражданская незрелость курьезным образом проявляется и в других языковых средствах, а также в их контрастности, когда в высказываниях на тему политического момента обсценизмы и вербальная агрессия соседствуют с «мимишной» лексикой («няшка» или «котики» о Навальном и его жене и т. д.) или наивным пуританством (у 30-летнего сибирского программиста, которого мы цитировали как типичного носителя идентичности «против всех» выше, скабрезности в высказываниях на тему политики соседствуют с рассуждениями о глубокой набожности, желанием отдать сына в школу при храме и словом «церковь», которое он пишет только с большой буквы). Зыбкость гражданской платформы может проявиться и в игровом отношении к событию, своеобразной «игре в протест» в виде шуток, троллинга, стеба, анекдотов, языковых игр на тему протеста. Все эти приемы оказались первой, как можно увидеть на графиках, и довольно массовой реакцией на событие 18 июля.

Существуют и деидеологизированные россияне, которые подчеркивают свою отстраненность от политики и которые, случайно посредством Интернета наткнувшись на новость о Народном сходе, высказывают свое раздражение политическими событиями, отвлекающими их от обсуждения более важных тем личной жизни, работы, шопинга, гаджетов, спорта и т. д.

Таким образом, российское общество, каким оно предстает из интернет-коммуникации, посвященной митингам, разделено по фундаментальным векторам идеологизированности / деидеологизированности, протестности / лояльности, политизированности / аполитичности, гражданского неравнодушия / равнодушия. Очевидно, что между первыми и вторыми вражда и антагонизм разрушают социальное доверие, делая их не способными к общему действию. Среди первых же — идеологизированных, потенциально способных поддержать митинги, политизированных, граждански неравнодушных — не все склоняются к какой-нибудь из идеологий, выступая четко против власти или же, напротив, оппозиции, но существует аморфная масса тех, кто «против всех». Все эти расхождения векторов постсоветских идеологических идентичностей, усиленные негативной консолидацией, имманентно присущей каждой из них, составляют слагаемые российского протеста.

И одновременно ограничивают его перспективы. Так как, во-первых, россияне с позицией «против всех» предпочитают скрываться за безопасным компьютерным экраном, заполняя соцсети репликами сердитых обозревателей общественных процессов. Нет оснований рассчитывать на них как на актив протеста; они могут быть только его случайными попутчиками, время от времени присоединяясь к какому-нибудь митингу. Во-вторых, негативная консолидация оппозиции малопригодна в деле расширения и продолжения протестного движения. Фактический конец «Русской зимы» является ярким тому доказательством, и опыт разных стран служит вторым доказательством, показывая важность выражений поддержки и других позитивных эмоций, которые укрепляют энтузиазм людей, готовых выйти на улицы, и тем самым умножают энергию гражданского протеста. Неодобрение власти как чувство — идея — лозунг, страх потерять имеющиеся свободы и подобные негативные эмоции могут инициировать отдельные митинги и вылиться в действительно массовое коллективное действие, подобное Народному сходу 18 июля 2013 г. Но отсутствие веры в целесообразность и перспективу своих действий, четких представлений о следующем шаге и своих целях, уверенности в их достижимости, правоте своего дела и своей победе — то есть всех тех положительных эмоций, которые мы увидели на Майдане 2013–2014 гг., — мешает российскому протестному и, шире, гражданскому движению набирать энергию и развиваться. Такими выводами можно дополнить прогнозы о развитии российского гражданского общества, которым посвящено немало места в нашей книге.

Что касается роли в протесте Интернета, то при такой преимущественно негативной консолидации протестной части россиян, при наличии большого числа деидеологизированных, а также тех, кто «против всех», Интернет как очередное «расширение человека» и информация, которую Интернет доносит до россиян, отнюдь «не разрешают ситуацию», и уповать на то, что правильное информационное поле «со временем» сделает свое дело, кажется некоторым «благостным» видением ситуации, если только речь не идет об очень и очень отдаленной временной перспективе.

Пока Интернет, выступая средством, местом и формой эмоциональной мобилизации, облегчает негативную консолидацию, свойственную российскому контексту протестного движения, которая обуславливает массовость одного митинга, но не дает будущего протесту. Более того, многие жанровые особенности интернеткоммуникации становятся дополнительным препятствием в расширении российского протестного движения. Об одной из них мы уже упоминали выше — троллинг, шутки, стеб, ирония как популярные дискурсивные стратегии поведения при сетевом общении. В структуру сетевого общения заложены разнообразные соревновательные элементы, например очки в рейтингах популярности пользователей, и такие стратегии повышают шанс пробиться к более массовой аудитории, получить ретвиттем самым продвинув свой твит и хэштег в топы. Большинство выбравших «игровую» форму отклика на событие были выразителями уже описанной выше идеологической позиции «против всех», но ею же пользовались люди, которые, рискуя быть задержанными, пошли на митинги, а также использовали Твиттер для совсем не легкомысленной цели вызвать на улицы народ. Еще для одной части «твиттерян» политика совершенно недопустима как тема в их личной твиттер-ленте (как в случае автора из приведенного выше примера, который извиняется за тему «полити»), поэтому они, впервые решившись на политическое высказывание, снижали его регистр при помощи шутки. Тем не менее, каковы бы ни были мотивации выбора такого стиля, он мешает вести мобилизацию для протеста, так как подрывает доверие к интернет-высказыванию: разница между троллингом и не-троллингом, шуткой и правдой настолько призрачна, что, не умея различить одно от другого, за формой легко потерять суть.

Второй помехой является затрудненность интернет-диалога или известная монологичность интернет-коммуникации. При всем желании убедить и привлечь на свою сторону участники коммуникации ввиду высокой скорости обмена сообщениями не предпринимают для этой цели последовательных попыток, напротив, легко обрывают диалог, встретив малейшее возражение («Не буду переубеждать», «смысл беседы — 0, мы говорим на разных языках»). Эмоциональный накал и речевая экзальтация отвлекают от сути сообщения и главных аргументов, еще более отдаляя от цели переубеждения идеологических противников и привлечения на свою сторону людей без четкой идеологической позиции. Лаконичный Твиттер к тому же часто используется просто для talking cure («лечение разговорами»), как средство избавиться от нервного напряжения, поэтому мы находим в собранной коллекции твитов разнообразные выражения разочарования, страха, испуга, злости, боли, стыда, ярости, для которых задействованы все эмотивные и экспрессивные средства языка, — и все эти краткие или более развернутые, зачастую состоящие только из брани высказывания не нуждаются в собеседнике и не ждут ответной реакции.

Еще один недостаток интернет-дискурса — это многократно описанный слактивизм — предмет самоиронии и рефлексии, типичной для российской оппозиции, а также жесткой критики со стороны ее противников («Что вы сделали для смены режима? — Мы вывели тег #манежка в топ твиттера»; «Самые политически активные граждане сегодня устроят революцию в твиттере»; «День пафосных речей вконтакте. Хватит пафоса, поднимите попы уже #Навальный»). И, наконец, тиражирование одного и того же популярного контента еще более усугубляет драматическую невозможность вести диалог в Интернете — драматическую потому, что коммуникация все более интернетизируется, тогда как развитие социальных движений зависит от успешности коммуникации.

Однако несмотря на названные выше жанровые особенности Интернета, оказывающие скорее деструктивный эффект в расширении и укреплении протестного движения, как всегда, когда дело касается взаимовлияний Интернета и общественно-политических процессов, существует и параллельный конструктивный эффект, который становится заметнее от митинга к митингу. Расширяется информирующая функция Интернета: 18 июля любой, кто пользуется Твиттером, видел топовые хэштеги, пользующийся интернет-поиском обращал внимание на горячие новости дня и т. д.; таким образом, даже дистанцирующаяся от политической жизни часть россиян получила информацию о протесте именно при помощи Интернета. В информировании участвовали и те же самые, на первый взгляд вредные для дела протеста нелепые шутки, троллинг и стеб, так как они достигали самой массовой и далекой от протеста аудитории («По шуткам в твиттере понял, что Навальному дали пять лет»). Они же помогали преодолеть страх репрессий и повлиять на атмосферу на митингах, где царила бесшабашная беззаботность.

Более того, по ходу митингов, как мы видели, их участники и сочувствующие старались изобретать новые методы использования Интернета для задач оппозиции. К ним относится упоминание лаконичного прооппозиционного хэштега (#Занавального) в каждом твите и ретвите, которое продвинуло его в тренды российского Твиттера, сделав таким образом тему видимой всем пользователям. 18 июля это был единственный популярный мобилизационный тег, который работал на задачи протестного движения, к тому же, ввиду своего содержания, не совсем удачно. Исходя из негативного характера российской протестной консолидации, лозунг «против», а не «за» мог бы привлечь на улицы больше народа, и антивластные хэштеги, объединяющие все важные лозунги (например, «#НаМанежкупротивПутина»), вызвали бы отклик у большего количества оппозиционно настроенных россиян, в отличие от лозунга «#Занавального», который близок только части либералов.

Понятно, что с увеличением запроса общества на свободную информацию и другие перемены в социально-политических условиях потенциал Интернета будет все более и более востребован. С другой стороны, сам по себе Интернет, его потенциал, его технологические возможности развиваются настолько стремительно и столь непредсказуемо, что исследователей взаимодействия Интернета и общества ожидает множество новых открытий относительно его участия в развитии идеологических движений. Для продолжения и развития протеста необходимо сочетание многих факторов помимо коммуникации в Интернете, но все современные общественные процессы совпадают с ростом социетальных влияний Интернета, быстрой интернетизацией политической жизни, в результате которой возникают новые традиции обмена информацией и специфическая культура коммуникации, увеличивается число коммуникативных полей, к которым одновременно подключен индивид, усложняется структура идологических идентичностей и изменяются те черты, которые нам удалось выделить в этой главе, дополняя «портреты» идеологических идентичностей россиян в эпоху политической турбулентности.