Издательский дом "Новое литературное обозрение"

Зара Абдуллаева. Постдок. Игровое/неигровое

Абдуллаева З. Постдок. Игровое/неигровое. — М.: Новое литературное обозрение, 2011. — 480 с., ил. - ISBN 978-5-86793-902-1

Серия:: 
Кинотексты

Аннотация

В книге Зары Абдуллаевой осмысляются пограничное пространство и взаимообмен между игровым и документальным в кино, театре, литературе и других видах искусства, рассматривается новая ситуация, сложившаяся в художественной практике 2000-х годов, анализируются многие фильмы, книги, спектакли, фотографии художников, работающих на границе факта и вымысла. В книгу включены беседы автора с А. Васильевым, С. Братковым, У. Зайдлем, В. Манским, Л. Рубинштейном.

Содержание

От автора
Промежуток. Беседа с Анатолием Васильевым
POSTDOC
После романа
После интервью
После спектакля
После травмы
После жизни
После смерти
После поэзии
После андеграунда. Беседа с Львом Рубинштейном
ЧАСТНЫЕ ХРОНИКИ
На съемочной площадке
На сцене
На тридцать девять минут старше
На последнем дыхании
Хроники повседневности
Четыре истории с камерой
Свидетель. Беседа с Виталием Манским
До Освенцима
МЕСТО, ВРЕМЯ
Время, место
Мертвые курят. Беседа с Сергеем Братковым
Онтология
Меланхолия
Археология
Технология
Мифология
ВРЕМЯ ПОВСЕДНЕВНОСТИ
Я рабочий
Режиссерская смена в Румынии
Новая (латиноамериканская) волна
Неигровое/игровое
Дистанция взгляда. Беседа с Ульрихом Зайдлем
ДВА ШАГА НАЗАД. МЕЖДУ ЗОНОЙ И ОСТРОВОМ
НЕРЕАЛИТИ
НА ГРАНИЦЕ
Примечания
Указатель имен

Об авторе

Абдуллаева Зара

Абдуллаева Зара

Абдуллаева Зара Кемаловна. Окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова. Кандидат искусствоведения (1982). Публиковалась в журналах «Искусство кино», «Сеанс», «Советский фильм», «Театр», «Дружба народов», «Вопросы литературы», «Декоративное искусство», «Новый мир», «Вестник Академии наук», «Литературное обозрение», «Знание — сила»; в газетах «Литературная газета», «Коммерсантъ-daily», «Независимая газета».
В настоящее время работает обозревателем в журнале «Искусство кино» и критиком на радиостанции «Маяк».
В издательстве НЛО вышли две книги Зары Абдуллаевой – «Кира Муратова: искусство кино» (2008) и «Постдок. Игровое/неигровое» (2011).

Отрывок

На тридцать девять минут старше

Летним солнечным днем пятилетний Томек (сын известного документалиста Марцеля Лозиньского) катается на скутере в парке-Эдеме. Тут разгуливают павлины, плавают лебеди, птички летают, бабочки кружатся над цветущими тюльпанами. Идиллическая природа, прелестный ребенок. На скамейках отдыхают, скучают, читают, коротают время, греют косточки старики. Простоватые и ухоженные. Элегантные и изношенные. Семейные парочки и одиночки. Единственный ребенок запущен в этот рай — обитель престарелых — с жестким режиссерским заданием: взять интервью. О смерти, счастье, одиночестве, памяти, бессмертии, о возрасте, об истекающем времени жизни. Детская непосредственность и, казалось бы, недетские вопросы, портреты стариков на фоне умиротворенной природы в пору ярко-зеленой листвы и чистого неба создают нетривиальную коллизию игрового/неигрового кино и сюжетный конфликт «перед заходом солнца».

Марцель Лозиньский делегировал малолетнему сыну роль автора-документалиста, инициирующего спонтанные интервью. И назвал свой фильм «Всякое бывает». Игровой прием, внедренный на документальную почву, подчеркнут возрастом интервьюера, расспрашивающего стариков с непосредственностью ребенка, которому незачем врать. Опытный Лозиньский перекодирует традиционный прием «синема-верите», лишая интервью умолчаний и предсказуемости. «Верите» тут возникает от самой малости — от возраста ребенка, которому можно раскрыться, поскольку это «ничем не грозит», в «дело не пойдет», так как камера из поля зрения стариков как бы исключена или скрыта. Это правило игры меняет привычную документальную оптику: мальчик, вступая в краткосрочные отношения со стариками, становится на тридцать девять минут старше (столько времени длится фильм), а старики получают не умилительный шанс разделить с ним свое одиночество и, забывшись, простодушно поведать ребенку о том, что в иной ситуации поостереглись бы.

Мальчик подсаживается на скамейку поговорить. Старикам охота поболтать или рассказать о том, что больше некому. К тому же можно не заботиться и о том, как это «будет выглядеть». Юное существо берет на себя — с помощью отца-режиссера — роль и ребенка, и взрослого. Беспомощными в этой ситуации оказываются старики. А мальчик, разбередив раны или задав неуместный вопрос («Почему вы такой бедный?»), может — в отличие от «нейтральной» позиции «настоящего» документалиста — еще и утешить благодаря своей роли непрофессионального мимолетного собеседника.

Нарастающие скорбь и боль Марцель Лозиньский нагнетает в этом фильме исподволь, но неуклонно, достигая кульминации в эпизоде мальчика с восьмидесятилетней старухой, бывшей учительницей, признавшейся, что пропустила, в сущности, жизнь. И вдруг, как маленькая, заплакала. Пятилетний Томек, как бы невзначай, спросил, придет ли она завтра в парк, будет ли на той же скамейке, пообещав — легко, без нажима — тоже прийти, не вкладывая в эти слова ни капли жалости. Отличный Томек Лозиньский актер, чуткий, как дитя.

А пока он не добрался до встречи с этой старухой, папа-режиссер подсаживает его к двум престарелым дамам — в шляпках, в перчатках — побеседовать об элегантности, поначалу обещая «милый» фильм о «связи поколений», но неотвратимо переводит стрелку внутренней драматургии против зрительских ожиданий.

Старуха спрашивает красивого мальчика, старой она выглядит или молодой. И получает ответ «зеркала», в роли которого тоже по замыслу режиссера выступает Томек, ответивший: «Старой». «Мне почти семьдесят». — «А мне пять». Режиссер дорожит смелой естественностью и реактивностью этих парковых собеседников. Так знакомятся на свидании, а не во время специальных интервью, и этот обертон Лозиньский тоже вкладывает в паузы между репликами, которыми обмениваются старики с мальчиком. На другой скамейке он заводит разговор с двумя тетеньками о войне. Одна из них объясняет, что война ее лишила всего, кроме жизни. «Как вы избежали войны?» — «Ее нельзя было избежать». — «Война изменила ваши планы?» Другой старик обещает мальчику: «Когда тебе будет столько лет, сколько мне, войн не будет». — «А ты будешь жить?» — «Нет, мне осталось года два». Говорит спокойно и безутешно, по-взрослому. Поднимается ветер. Безличная камера застывает на лицах стариков, приклеенных к скамейкам, как к предпоследнему убежищу.

«Когда я вырасту, ты будешь жить?» — «Нет». — «Но в жизни всякое случается», — озвучивает мальчик где-то услышанную фразу о шансе, пропущенном в «этой», но возможном в какой-то другой жизни, о продолжении незадавшейся, но какой-никакой жизни в коротеньком фильме, запечатлевшем этих анонимных одиноких людей.

«Ты толстый». — «Я опухший. А ты будешь счастливый, если не станешь тратить все деньги на лекарства». — «Ты счастлив?» — «Да, потому что еще могу ходить». Томек Лозиньский спрашивает опухшего дядьку, кем бы он хотел быть. А Марцель Лозиньский, включая в прейскурант интервью традиционный вопрос «кем быть?», отдает его не взрослому, а ребенку. Поступая ровно наоборот, он транслирует с помощью сына щемящее чувство невосполнимых, необратимых утрат. Но не только. Опухший от болезни дядька хотел быть фермером, а стал механиком. Но Томек продолжает глубинное интервью: «Если б ты еще раз родился, кем бы хотел стать?» Марцель Лозиньский «по-детски» вводит и тут же щепетильно прерывает тему неиллюзорного шанса для этих людей «после жизни». «Ты один или кто-то тебя любит?» — «Один. Разошелся с женой». — «А дети с кем?» — вспоминает о чем-то Томек. «Кто-то с ней, кто-то со мной». — «Вы оба одиноки». — «Моя жена нет, она вышла замуж». Новый виток — и вновь режиссер пробуждает — в беседе с ребенком — признание старика в одиночестве вместе с детьми. Еще одну аккуратную тетеньку Томек уже без всякого пролога спрашивает напрямик: «Тебе грустно, потому что ты одна?» — «Нет, — следует ответ, в котором слышится самообман, — у меня много дел». — «Ты одна. Надо иметь деньги и здоровье», — говорит, как по писаному, маленький мальчик. И получает ответ в лоб наконец: «Надо жизнь принимать такой, какая она есть». Старуху с трясущейся головой он вопрошает: «Боишься умереть?» И вновь жалкий, но нежалостливый ответ: «Нет». — «Сколько вам лет?» — «Восемьдесят». — «Немного, — считает в уме Томек, — после восьмидесяти будет девяносто». Отец-режиссер инкрустирует в прямодушные интервью сына небуквальные смыслы, задающие другой отсчет времени, на который способны либо дети, либо мудрецы, не обязательно старики.

«Зачем ты бутылки собираешь?» — «Чтобы продать». — «Пустые?» — «Да». — «У тебя есть внуки?» — «Нет». — «Ты была замужем?» — «Да, но детей нет. Развелась». Заскорузлая тетка спокойно рассказывает мальчику, как пил ее муж, как она десять лет бомжевала, уйдя из дома, как скиталась.

Марцель Лозиньский расширяет поле зрения своего сына, но ставит не режиссерский, а человеческий эксперимент, равно важный для благополучного мальчика и для доживающих последние дни или годы — разницы нет — незнакомых и теперь незабытых людей.

«Вы довольны жизнью?» — «Нет, я одинока. Многое прошло мимо. Одинокой трудно жить». — «Когда ты последний раз плакала?» — «Я часто плачу. И сейчас заплачу». — «До свиданья», — простился, одарив надеждой на встречу, впервые и в последний раз в этом фильме посланник режиссера.

«В этом году умерла моя жена» — фильм набирает обороты. «Думаешь, еще встретишься с ней?» — «Я и сейчас ее вижу». — «Если кто-то умирает, это не значит, что не встретишься больше», — по-простому уверил Томек и умчался на скутере по аллее куда-то в дебри парка или в другую свою жизнь.

Этот фильм Марцель Лозиньский посвятил отцу, взяв проводником в царство живых и мертвых своего сына. В знаменитом фильме «На десять минут старше» Герц Франк снимал одним планом лицо пятилетнего мальчика, переживающего перипетии судьбы героев кукольного спектакля. Марцель Лозиньский подсаживает сына к старикам не только для того, чтобы они на несколько минут помолодели, или умилились «недетским» вопросам, или поимели бы возможность «рассказать о себе», ведь больше некому и незачем. Он продолжает (на экране) угасающую жизнь стариков, дает им шанс второго — посмертного — рождения, о котором, в сущности, и снимает фильм с простеньким названием «Всякое бывает».