Издательский дом "Новое литературное обозрение"

Катрин Гусефф. Русская эмиграция во Франции: социальная история (1920—1939 годы)

Гусефф, К. Русская эмиграция во Франции: социальная история (1920—1939 годы) / Катрин Гусефф; пер. с франц. Э. Кустовой; науч. ред. М. Байссвенгер. — М.: Новое литературное обозрение, 2014. — 328 с.: ил.

Серия:: 
Historia Rossica

Аннотация

Внучка русских беженцев, Катрин Гусефф воспитывалась на легендах о русском изгнании. Однако как профессиональный историк она подвергает критике расхожие мифы об эмиграции и представляет читателю сложное полотно исследования, в котором собраны статистические данные, материалы анкетных опросов, интервью, воспоминания, архивные документы правительственных учреждений, международных и эмигрантских организаций. В отличие от многих исследований о русском зарубежье, которые сосредотачиваются на эмигрантской элите, в книге Гусефф описывается вся российская община в изгнании. Автор отмечает, что элита составляла небольшую часть беженцев, однако она сыграла важную роль в судьбе русской общины, воссоздав социальную структуру дореволюционных времен и принеся таким образом Россию в миниатюре на французскую землю. В монографии представлена история расселения и трудоустройства русских беженцев, институционализации беженства и становления статуса апатрида.

Содержание

Благодарности
Предисловие
Часть 1. Послевоенная Европа и проблема русских беженцев
Глава 1. От исхода к изгнанию: истоки и сценарии русского рассеяния по Европе
Глава 2. Скитания русских беженцев по Европе в двадцатые годы
Глава 3. Европа, Франция и СССР в вопросе о русских беженцах (1920--1925 годы)
Часть 2. Русские беженцы в мозаике французской иммиграции в межвоенный период
Глава 1. Русские беженцы и иностранные иммигранты (1920--1930-е годы)
Глава 2. Русские в Париже двадцатых годов: в центре внимания
Глава 3. Расселение русских беженцев по французской провинции: малоизвестные пути и судьбы
Глава 4. Коллективное поведение русских: такие же, как все, или другие? (Опросы, цифры, статистические данные)
Часть 3. Убежище и изгнание: основные отличия
Глава 1. Становление статуса беженца: сотрудничество международных организаций, правительств и представителей диаспоры
Глава 2. От внутренней организации диаспоры к ее институционализации
Заключение
Эпилог
Приложение 1. Документы Архива Французского бюро защиты беженцев и апатридов (OFPRA)
Приложение 2. Архив Центрального офиса по делам русских беженцев
Приложение 3. Устные источники
Приложение 4. Архивные материалы
Список карт
Именной указатель

Об авторе

Катрин Гусефф

Катрин Гусефф

Катрин Клейн-Гусефф – французский специалист по истории восточно-европейских миграций в ХХ веке. В ее работах соединяются политический и социально-демографический подходы. С 2013 года – директор Центра изучения российского, кавказского и центрально-европейского пространств (Centre d’études des mondes russe, caucasien et centre-européen, Париж).

Среди главных исследовательских направлений для Гусефф – история русских беженцев в межвоенный период в Европе и особенно во Франции. Этой теме посвящена монография «L'Exil russe (19201939). La fabrique du réfugié apatride» (Paris, 2008), которая выходит теперь в нашем издательстве в русском переводе («Русская эмиграция во Франции: социальная история (1920—1939 годы)»). Также Катрин Гусефф изучала русские заграничные организации гуманитарной помощи (публикация совместно с O. Pichon-Bobrinskoy «L’invention d’une politique humanitaire : le Zemgor et les réfugiés russes (1921–1930)», специальный выпуск «Cahiers du monde russe», Vol. 46/4, 2005) и детское восприятие беженства (сборник документов, подготовленный совместно с Ania Sossinskaia «Les enfants de l'exil. Récits d'écoliers russes après la Révolution de 1917». Paris, Bayard, 2005). 

Другое направление в работе Катрин Гусефф – миграции, вызванные Второй мировой войной. Она выпустила сборник документов о репатриации французских военнопленных из СССР («Retours d'URSS. Les prisonniers de guerre et les internés français dans les archives soviétiques (19411954)». Paris, 2001). Затем Гусефф сосредоточилась на исследовании депортаций поляков, проведенных советскими властями на аннексированных землях Западной Украины и Западной Белоруссии (см. статью на русском языке: «Польша с востока на запад. Новый взгляд на историю организованных миграций конца Второй мировой войны» в сборнике «Победители и побежденные. От войны к миру: СССР, Франция, Великобритания, Германия, США (1941–1950)». М., 2010. С. 104–117). Последнее крупное исследование Катрин Гусефф посвящено истории перемещений населения в связи со сдвигом на запад на 200 км  границы между Польшей и СССР. В 2014 году во Франции готовится к выходу ее книга «Dépayser les peuples. L’histoire d’un échange de populations aux nouvelles frontières polono-soviétiques, 1944–1947».

 

Отрывок

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

Автор этой книги напрямую связан с рассматриваемым в ней сюжетом. Несмотря на дистанцию в несколько поколений, подобно многим историкам, посвятившим себя изучению эмиграции, – я принадлежу к числу «выходцев из...». Это биографическое признание, вынесенное в начало предисловия, должно напомнить о том особом положении, в котором оказывается исследователь, обращаясь к изучению истории, знакомой с детства по семейным рассказам. При всем разнообразии судеб и корней рассказчиков, особенностью этой истории было то, что она удивительно схоже звучала в самых разных устах. Она повествовала главным образом о множестве исключительных судеб, составлявших обширный пантеон поэтов, писателей, политических деятелей, художников, мыслителей. Отсюда и неизбежная исключительность этой истории. Объяснить ее позволяли потрясения, вызванные Октябрьской революцией: речь шла о противниках большевиков, принадлежавших к элите дореволюционной России и вынужденных бежать из страны. Эта история не противоречит истине; ее недостатком является, однако, то, что она отражает лишь часть действительности.

Подобные рассказы, с годами превратившиеся в легенды, долгое время заставляли забывать о социальных траекториях сотен тысяч мужчин, женщин, детей, которые на исходе Гражданской войны беженцами пересекли восточные границы европейских стран. Чтобы по-новому взглянуть на эту историю, увидеть разнообразие судеб, исследовать социальные идентичности, сформированные или трансформированные миграцией, необходимо было прежде всего занять позицию внешнего наблюдателя и посмотреть, как воспринимали эту историю и как влияли на нее международные организации и страны-реципиенты. Это было нелегкой задачей.

Вместе с «русским вопросом» перед Европой встал «беженский вопрос»: речь шла о новой социальной группе, которая в силу своей многочисленности требовала согласованной политики. Так история русской эмиграции смешивается с процессом постепенной институционализации фигуры «беженца». Эту институционализацию подстегнуло создание под эгидой Лиги Наций Верховного комиссариата по делам беженцев. Беспрецедентное решение взять на себя ответственность за беженцев, сопровождавшееся тесным сотрудничеством между представителями государственных властей, международных инстанций и общественных организаций, заставляет историка задуматься о том, как повлияло на траектории беженства вмешательство международных организаций и национальных правительств.

Социальная история русского изгнания не может рассматриваться вне истории гуманитарной помощи, которая предстает клубком взаимодействий. Распутывая его можно воссоздать генезис, основные характеристики и масштабы влияния международной политики на эмиграционные процессы. Это исследование позволяет сделать важный вывод об участии самих беженцев в развертывании помощи и о роли русских общественных организаций в выработке программ по приему и поддержке изгнанников в масштабах всей Европы. Социальная история русской эмиграции не может быть написана без деления изгнанников на тех, кто помогал, и тех, кому помогали. Здесь мы вновь сталкиваемся – в иной форме – с той самой «русской спецификой», о которой в один голос говорили все современники, подчеркивая значение элит в среде эмиграции. Исследование позволило выявить – благодаря особой миссии, взятой на себя элитами в налаживании взаимопомощи, – их решающую роль в организации всей общины. В результате оказывается необходимым вернуться к внутренней истории диаспоры. Здесь сразу же встает вопрос о влиянии внутриобщинной сплоченности на способность беженцев к адаптации. Эта сплоченность проявлялась, в частности, в существовании разнообразных ассоциаций, охватывавших практически все сферы жизни общества; она действительно играла решающую роль в дальнейшей судьбе русских во Франции. Что же касается столь характерного для этих рассказов оптического искажения, в результате которого история эмиграции ассоциировалась с историей элит, не исключено, что активное участие «влиятельных людей» в судьбе «обычных беженцев» привело к тому, что самый широкий круг эмигрантов стал идентифицировать себя с этим активным меньшинством.

Наш путь в ходе исследования пролегал через ряд «наблюдательных пунктов»: история миграции в европейском контексте начала двадцатых годов, история приезда беженцев в страну, считавшуюся в те годы «Соединенными Штатами Европы», история микрообщества, которое в результате создания институционализированного представительства и регламентации общинной организации обеспечило себе ряд характерных особенностей.

Беженцы? Переселенцы? Иммигранты? Эмигранты? Действующие лица или жертвы? Как точнее назвать этих людей, оказавшихся за пределами родины, в различные моменты их скитаний? За выражением «русское изгнание» кроется множество событий, связавших воедино огромное количество судеб россиян на всем протяжении истории их рассеяния.

 

Русское изгнание: европейская история

На восточных границах Европы выражение «исход войны» приобрело буквальное значение: сюда стекались массы гражданских и военных лиц, которые искали спасения от последствий поражения в войне и бедствий, вызванных долгой братоубийственной борьбой. Победа большевиков в России привела к внезапному появлению сотен тысяч или, как считали тогда, миллионов беженцев. Эта масса переселенцев в мгновение ока стала проблемой для нового европейского порядка.

Русские беженцы отнюдь не были первыми жертвами катаклизма, вызванного Первой мировой войной. Если русская революция и триумф большевиков привели к появлению множества «лишних» людей и изгнанников, то создание новых национальных государств на руинах империй имело следствием отторжение отдельных индивидов и меньшинств и их высылку за государственные границы, определенные мирными договорами. Эти группы, однако, почти не привлекали внимания европейских держав: они рассматривались в качестве одного из побочных последствий неприятных, но необходимых потрясений, связанных с перекройкой карты Европы. Появление русских беженцев зимой 1920–1921 годов, напротив, привело к невиданной доселе мобилизации усилий государственных учреждений и международных организаций. Эта мобилизация осуществлялась во имя «человечности».

Концентрация беженцев в ряде регионов, в первую очередь на Ближнем Востоке, на обломках Османской империи, свидетельствовала о широком демографическом кризисе, до тех пор не заявлявшем о себе в полный голос. «Русский вопрос» возник незадолго до перемещений греческого и турецкого населения, которые, в свою очередь, с новой силой поставили вопрос об армянских беженцах,  сосредоточенных в этом регионе. В первой половине двадцатых годов вынужденным миграциям беженцев и перемещенных лиц суждено было стать огромной проблемой для всего мира.

Несмотря на то, что каждое из этих переселений рассматривалось отдельно, общим в подходе к ним было стремление контролировать миграции и управлять ими. Кто, сколько, куда? Социальная инженерия и управление движением населения в рамках заданного плана – таков был единодушный ответ, к которому приходили все переговоры. Важно отметить, что с момента своего возникновения на европейской сцене беженский вопрос сразу ставился в качестве не столько политической, сколько технической проблемы. Именно в этом заключалось важнейшее новшество.

Массовое появление русских эмигрантов в Европе произошло в момент, когда с окончанием репатриаций военнопленных затухали последние отголоски войны. Организация возвращения по домам примерно 500 тыс. бывших солдат стала для Лиги Наций первым крупным опытом управления миграциями. Этот опыт должен был послужить теоретической и практической моделью для организации приема русских беженцев.

В 1921 году, с созданием Верховного комиссариата по делам русских беженцев, начался процесс, который должен был привести к превращению беженцев в особую категорию иностранцев, находящихся под защитой. Помимо необходимости оказания им срочной гуманитарной помощи, русские представляли собой «проблему» для европейского порядка, прежде всего, в силу неопределенности их статуса «лиц без родины», сопровождавшегося нередко полным отсутствием документов, удостоверяющих личность. Эта проблема становилась особенно осязаемой, когда речь шла о том, чтобы направить новые миграции в страны, где они могли бы найти более прочное пристанище, чем в приграничных с Россией районах. Разработка сертификата беженца для восполнения отсутствующих официальных документов привела к рождению нового проекта: создать специальный орган власти, который мог бы представлять интересы апатридов и гарантировать им защиту.

Куда направить потоки мигрантов? Этот вопрос занимал всех, кто так или иначе принимал участие в оказании помощи беженцам. Так на свет появились грандиозные проекты колонизации бразильских и аргентинских просторов. Результаты их были более чем скромными. В условиях, когда США ограничили иммиграцию на свою территорию, Европа представала в качестве единственного возможного прибежища. История русской эмиграции была в первую очередь историей рассеяния по странам Старого Света, воспринимавшимся в качестве то транзитной территории, то долговременного пристанища, а порой – и того и другого одновременно. Русская миграция осуществлялась главным образом в форме коллективных переселений – одиночные маршруты и случайные пути, разумеется, существовали, но они отнюдь не были нормой. Европейские государства в разной мере откликались на поступавшие со всех сторон просьбы и призывы выполнить долг гостеприимства, их ответы не всегда соответствовали реально имевшимся у них возможностям для приема и интеграции беженцев. Соображения, связанные с логистикой (задача разместить беженцев как можно ближе к Стамбулу), политические симпатии, культурная близость – эти и другие факторы сыграли свою роль в поляризации миграций. На практике политика приема беженцев, проводимая различными странами, отличалась значительным разнообразием.

Из всех крупнейших государств Западной Европы именно на Францию пришелся максимальный поток русских беженцев. Речь шла о 70–80 тыс. человек – цифре, несомненно, значительной, но весьма далекой от столь часто упоминавшихся 400 тыс. Подобное гостеприимство не осталось незамеченным, тем более что Франция находилась дальше всех от регионов, куда попадали беженцы сразу после отъезда из России. В двадцатые годы русские оказались в числе многих других групп иностранцев, находившихся на территории Франции – единственной в Европе страны, которая практиковала в это время массовую иммиграцию.

 

Русское изгнание: французские судьбы

Открытие границ перед иностранной рабочей силой в первые послевоенные годы означало наступление нового этапа в истории иммиграции во Франции, причем не только из-за масштабов этой волны, но и в силу инновационного характера методов вербовки и управления рабочей силой. Планирование, учитывающее потребности предприятий, привело к расширению способов вербовки, уже опробованных в годы войны. Речь шла о массовом найме иностранцев, осуществляемом на расстоянии. Двухсторонние соглашения со странами – «экспортерами» рабочих рук позволяли организовать приезд больших групп рабочих и распределить их между различными промышленными центрами Франции. Управляемые миграции, таким образом, отнюдь не касались только беженцев, а выдвинулись на роль главного способа организации иммиграции.

Все это вело к глубоким изменениям в восприятии иностранцев. Повсеместное распространение модели национального государства означало ясное определение различий между иностранцами и местными жителями при помощи законодательства, основанного исключительно на понятии гражданства. Франция, крупнейшая страна иммиграции, играла в Европе центральную роль в выработке новых норм и правил, регулировавших право на въезд и пребывание на национальной территории выходцев из других государств. Новая категория – «беженец» – вырабатывалась параллельно с понятием «иммигрант», которое в силу административных ограничений стало обозначать особый статус.

В межвоенный период во Франции, таким образом, шла выработка норм и правил, которые по определению исключали прием беженцев-апатридов. Какое же место отвести им в истории иммиграции, если они с самого начала предстают в ней в виде «аномалии»? Велик соблазн рассматривать их прежде всего сквозь призму их «инаковости», идущей от атипичного социального положения и того факта, что они находились вне существующих юридических рамок. Такая тенденция, преобладавшая во французском общественном мнении, характерна и для многих историков. Идея непреодолимой «особости» этой эмиграции не только провозглашалась изнутри (то есть самой диаспорой), но и находила поддержку снаружи. Известно, что у предрассудков существует собственная история...

 

Французский миф о «белоэмигранте»

Франция была главной страной, принявшей беженцев. В двадцатые годы это казалось очевидным: настолько сильное впечатление произвело появление в стране русских эмигрантов. Они воплощали обратную сторону революции – мир свергнутых элит – и в этом качестве не могли не вызывать отклика и сочувствия. Воображение французского общества будоражила их история. Кинематограф, литература, пресса на все лады пересказывали различные эпизоды этой эпопеи, от величия до упадка. Русская мода, а с ней и легенды, которые вызвал к жизни столь внезапно рухнувший мир, наводнили парижскую сцену. Высокая мода, духи, игрушки, сигареты, рестораны, кабаре – все стремились подчеркнуть свою «русскость». Вошедшая в моду «славянская душа» предполагала лиризм и экспрессивность эмоций, от патетических и приподнятых до самых экстравагантных. Приезд русских спровоцировал настоящий культурный феномен, хотя и ограниченных масштабов, но тесно связанный с «безумными» двадцатыми годами. Во французской культурной памяти о русской эмиграции эти годы занимают центральное место. Эта память хранит гораздо больше удивительных или романтических фактов, нежели осязаемых следов реального присутствия беженцев в социальной жизни эпохи. Представления о русской эмиграции образуют любопытную смесь выдумки и реальности, нашедшую наиболее яркое воплощение в живучем стереотипе «великого князя, ставшего таксистом» – легендарном символе крушения старого мира... В глазах французов судьба русских отождествлялась также с неизбежным социальным деклассированием бывших правящих элит царской России – несмотря на то что успех отдельных индивидов, например знаменитого французского писателя русского происхождения Анри Труайя (настоящее имя – Лев Тарасов), члена престижной Французской академии, свидетельствовал о вполне успешной интеграции.

Присутствие русских наложило действительно большой отпечаток на парижские интеллектуальные и художественные круги того времени, но этот след, породивший чрезвычайно элитистское видение русской эмиграции, способствовал сокрытию всего, что имело отношение к «другой эмиграции».

«Парижский тропизм», проявившийся в процессе конструирования памяти о русских во Франции, может, на наш взгляд, объяснить недостаток интереса специалистов по иммиграции к истории этой группы. В качестве доказательства упомянем тот факт, что в многочисленных трудах обобщающего характера, посвященных истории иностранцев во Франции в XX веке, русские в лучшем случае занимают маргинальное место и их присутствие рассматривается с точки зрения его нетипичности. Эта особенность тем более примечательна, что в последние тридцать лет в данной области историографии произошло значительное обновление проблематики и был накоплен большой багаж знаний. Предлагаемое исследование очень многим обязано этим работам, в частности в том, что касается изучения государственных практик, социальных траекторий иммигрантов и их поведения внутри общины. Речь, таким образом, шла о том, чтобы интегрировать историю русских беженцев в историю иммиграции, показав, что их приезд отнюдь не был бесконтрольным и неограниченным. Подобно прочим иммигрантам, русские беженцы участвовали в «управляемых миграциях» и, как и многие другие, оказывались в числе групп, направляемых в те или иные экономические центры страны. В целом они были объектом тех же иммиграционных политик, что и все иностранцы, прибывавшие во Францию. Это, однако, не исключало возможности существования нетипичных судеб и траекторий. Иными словами, законодательные положения и условия приема были для русских теми же, что и для остальных; отступление от правил путем выработки специальных мер лишь делало более реальными существующие ограничения.

Создание особых условий для беженцев вызвало волну их приездов в середине двадцатых годов. Траектории тех, кто покинул Россию в годы Гражданской войны, пересекались с судьбами россиян, попавших во Францию в предшествующий период: ветеранов Первой мировой войны и эмигрантов, уже давно обосновавшихся в этой стране. Заметим, что последняя категория была гораздо более многочисленной, чем это принято обычно считать: в 1911 году во Франции было зарегистрировано 35 тыс. подданных Российской империи, большинство из которых проживали в Парижском регионе и на Лазурном берегу.

Среди них было немало представителей еврейской общины, которая возникла в результате крупных миграций, последовавших за погромами и ростом антисемитизма в 1880-е годы, и значительно выросла в первое десятилетие XX века. Кроме того, мы находим здесь ряд крайне малочисленных групп, оставшихся со времен политической – революционной или либеральной – эмиграции эпохи революции 1905 года, а также небольшую группу военных, численность которых трудно с точностью определить. Среди тысяч солдат русских экспедиционных корпусов, присланных в 1916 году на поддержку Западного фронта, часть обосновались во Франции; по окончании войны к ним добавились бывшие русские военнопленные, перебравшиеся сюда из Германии или находившиеся на территории освобожденных областей Эльзаса и Лотарингии.

Таким образом, в момент массового появления беженцев времен Гражданской войны русские уже были достаточно хорошо известны во Франции. В двадцатые годы «старые» и «новые» эмигранты пересекаются друг с другом. Это происходит в некоторых профессиональных кругах, внутри объединений ветеранов или волею случая (когда они оказываются, например, в качестве рабочих на одних и тех же предприятиях). Но эти встречи вовсе не означают, что в отношениях между различными поколениями миграции не было места для неприятия или отчужденности. Со своей стороны, эмигранты, населявшие Плецель[1], образовывали совершенно особый мир. Среди недавно приехавших беженцев евреи представляли собой меньшинство, но зато их было много в среде интеллигенции, где они играли роль связующего звена между различными с культурной и политической точки зрения группами эмигрантов.

Для антибольшевистской эмиграции межвоенного периода характерно отстаивание общей русской идентичности, которая была связана в гораздо большей степени с имперскими реалиями России, нежели с преобладанием «великороссов». Последние являлись в действительности меньшинством, уступая по численности выходцам с Кавказа и Украины. Однако общая судьба и враждебность по отношению к советскому режиму привели – по крайней мере среди эмигрантов, оказавшихся во Франции, – к стиранию различий во имя русской идентичности.

Что же известно, в конце концов, об этой группе, которая всегда подчеркивала свою «чужеродность» в качестве эмигрантов и которая сплотилась на основе вынужденного прощания с родиной? Что мы знаем о русской эмиграции?

 

Внутренняя история русской эмиграции

Предлагаемая книга идет малохоженными, но все же отчасти проторенными тропами: они были намечены в обширной историографии, посвященной русской эмиграции в межвоенный период. Эта историография отличается рядом особенностей, представляющих собой как очевидные достоинства, так и важные ограничения, обусловленные позициями большинства авторов.

История русской эмиграции создавалась вначале силами самих эмигрантов, что является важной особенностью. Эго-история предполагает особый ракурс наблюдения, который наложил отпечаток на последующие исследования и стал в конце концов формировать само поле анализа. Этот ракурс вел к возникновению некоего «детерриторизированного», то есть лишенного материальной и территориальной оболочки, предмета – Зарубежной России, или истории одной диаспоры. Различия в конфигурации общин – в зависимости от того, из кого они состояли, в какой стране находились и т.п., – игнорировались или недооценивались в результате того, что все внимание уделялось этому общему экзистенциальному и культурному пространству, сформированному в испытаниях и тяготах изгнания. Главным элементом в борьбе, которую вели изгнанники, была не столько собственно политическая деятельность, сколько утверждение русского присутствия вне пределов СССР. Сохранение системы ценностей и категорий, унаследованных от дореволюционного прошлого и отвергаемых новым режимом, было тем фундаментом, на котором строилась Зарубежная Россия, отличавшаяся, несмотря на распыление беженцев, существованием настоящих моделей организации и поведения. Складывание диаспоры составляло одну из особенностей русской эмиграции, для которой были характерны не только существование густой сети связей на уровне индивидов и ассоциаций, но и интенсивная циркуляция богатой интеллектуальной продукции (эссе, рассказов, журналов, газет). Это наследие, свидетельствовавшее о динамизме и творческом потенциале эмиграции, способствовало формированию контуров нематериальной России, в которой взаимодействие с внешним миром не считалось главным. Этой черте суждено было стать константой последующих работ: история России в изгнании рассматривалась в них как культурная история. Очевидно, что быстрое появление всевозможных библиографических изданий, внушительных сводок публикаций научного и популярного характера, хроник событий литературной, художественной и научной жизни само, казалось бы, подталкивало к выбору такого подхода. С исчезновением СССР табу, лежавшее на теме эмиграции, было снято, и внутри России пробудился огромный интерес к этому столь долго игнорировавшемуся участку истории. Обобщающие работы и статьи, адресованные широкой публике, соседствуют здесь с энциклопедическими словарями, учеными монографиями, публикациями архивов и т.п. Тем не менее эта недавно возникшая и до сих пор не ослабевшая волна интереса не только не поколебала господства «культурного» подхода к истории эмиграции, но даже усилила его. Зарубежная Россия воспринимается многими современными российскими авторами как «светлое пятно» на фоне мрачного советского XX века.

В последние двадцать лет все чаще делаются попытки по-новому подойти к этой тематике. Историография заметно обогатилась благодаря новым российским и иностранным работам, посвященным тем или иным социальным группам (например, военным) или рассматривающим «территориальные» аспекты эмиграции: русское присутствие на Балканах, в Чехословакии и, разумеется, во Франции. Речь, однако, идет о тенденциях, а не о систематическом изучении сюжета, потенциально представляющего очевидный интерес.

Итак, наша работа опирается на обширную литературу, которая, тем не менее, в большинстве своем сосредотачивается на изучении самых влиятельных кругов эмиграции, причем не столько с точки зрения их связей и функций внутри общины, сколько с позиций их специфики и уникальности. Нашей целью, таким образом, было выявить формы взаимодействия, которые, с одной стороны, существовали внутри этой чрезвычайно разнородной с социальной точки зрения диаспоры, а с другой – связывали ее с партнерами извне.

 

История русских беженцев и ее действующие лица

Важнейшая особенность эмиграции заключается в большом удельном весе элит, которые составляли – по крайней мере во Франции – около трети от всей массы беженцев, представляя собой, таким образом, заметную, хотя и не преобладавшую фракцию внутри чрезвычайно пестрой и разнородной группы. По утверждению многочисленных свидетелей и исследователей, русская эмиграция отличалась большой сплоченностью и крепкими внутриобщинными связями. Как в таком случае строились в ней социальные отношения, какую роль в структурировании этого сообщества играли элиты, развитие каких тенденций они стимулировали? Эти вопросы рассматриваются здесь на примере взаимопомощи. Создание и развитие в эмиграции крупных организаций взаимопомощи было продолжением гуманитарной деятельности, получившей распространение в России в период Первой мировой и Гражданской войн. Но помощь, осуществляемая силами самих эмигрантов, не могла бы проявить себя во всем своем масштабе и разнообразии форм без ресурсов, черпаемых из заграничных фондов российского государства. История этих ресурсов позволяет увидеть различные круги действующих лиц, выявить соотношение сил между ними и понять, как осуществлялись арбитраж и принятие решений, позволявших сохранять и гарантировать сплоченность сообщества изгнанников. Речь в конечном счете идет о настоящем «здании» общинной организации, державшемся благодаря надежной «арматуре».

Среда общественных деятелей, внутриобщинных арбитров, посредников и руководителей выполняла одновременно роль «интерфейса» взаимодействия с внешним миром, национальными правительствами и международными инстанциями. Ф. Нансен с самого начала привлек русские ассоциации к участию в работе Верховного комиссариата по делам беженцев, и те смогли оказать значительное влияние не только на выработку международной политики в этой области, но и на процесс институционализации беженства. Так необходимость создать новую юридическую форму, способную восполнить потерю гражданства и гарантировать защиту прав апатридов, с первых же шагов стала рассматриваться как один из приоритетов переговоров. Данный проект вызвал активную мобилизацию представителей эмиграции, которая позволила к концу двадцатых годов создать международную систему защиты. Эта система была разработана главным образом в среде консультационной комиссии русских и армянских юристов, образованной в Женеве в середине десятилетия. Важнейшей особенностью появления первого статуса «беженца», было, таким образом, то, что его выработка явилась результатом деятельности самих эмигрантов. С этой точки зрения межвоенные годы представляют собой уникальный период сотрудничества и партнерства между международными организациями и беженцами, которые не просто пассивно получали помощь, но являлись полноценными участниками процесса определения их статуса и прав.

 

Изучение беженцев в разных ракурсах

Воссоздать историю коллективной миграции русских беженцев, начиная с их отъезда из родного дома и вплоть до приезда во Францию, – такова была первая цель этого исследования, состоящего из нескольких частей. В первую очередь речь шла о том, чтобы рассмотреть миграционные маршруты беженцев и понять, как они повлияли на последующие социальные траектории. Часть этих маршрутов носила случайный, сугубо индивидуальный характер. Тем не менее согласованность рассказов очевидцев и основные направления международной политики, о которых свидетельствовали разнообразные отчеты, обмен документами и письмами между Женевой и европейскими правительствами, заставляли выдвинуть гипотезу групповых миграций, обусловленных совершенно другой логикой. Но как проверить эту гипотезу? Изучение личных дел беженцев, зарегистрированных во Французском бюро защиты беженцев и апатридов (Office Français de Protection des Réfugiés et Apatrides OFPRA), и статистическая обработка данных о миграционных маршрутах позволили получить ключевые ответы. Вырисовывались различные коллективные истории и, в зависимости от маршрутов и момента приезда, выделялись траектории элит и «обычных беженцев», попавших во Францию позже, другими путями и в иных условиях. В результате намечались новые направления изучения истории русской эмиграции во Франции. Они требовали привлечения самых разнообразных источников того времени: переписей населения, журналистских расследований, архивов русских общественных объединений, воспоминаний очевидцев и, разумеется, документов, связанных с деятельностью женевских организаций (Верховного комиссариата по делам беженцев, Международного бюро труда, занимавшегося трудоустройством беженцев во Франции). Все это в конечном счете подталкивало к изучению различных аспектов процесса институционализации беженства и его общинной организации.

Таким образом, эта история оказывается гораздо ближе к современным проблемам, чем можно было представить вначале.

 

[1] Плецель – еврейский квартал, расположенный в центре Парижа, в районе Маре. (Примеч. пер.)