Закон бумеранга. Константин Мильчин (Ведомости. Пятница)

Александр Эткинд. Внутренняя колонизация. Новое литературное обозрениеПочему Россия сама к себе относится как к колонии, а к своим жителям — как к аборигенам

 

У России особое положение. Она, безусловно, великая европейская держава. Великая — значит колониальная: российское продвижение на Восток началось почти одновременно с созданием португальской и испанской колониальных империй. Но есть у России и свой парадокс — она воспринимала свою собственную территорию, изначальную, населенную титульной нацией, как колонию, а ее население — как аборигенов. Александр Эткинд подмечает, что это касается чиновников и мыслителей как с прозападными, так и славянофильскими взглядами. Для них всех родная страна, «русские губернии» являлись неведомой землей, на которой они были исследователями, конкистадорами и колонизаторами. «Федор Достоевский писал в 1860 году, что нет другой столь же непонятной страны, как Россия, — излагает Эткинд. — Даже Луна лучше изучена, утверждал он со знанием дела: он только что вернулся из сибирской каторги. Русский народ был для него загадкой, таинственным, всезнающим и радикально другим, и Достоевский призывал подступать к нему с тем же трепетом, с каким Эдип подступал к сфинксу. Философ и правительственный чиновник Константин Кавелин использовал колониальную риторику, оправдывая в 1866 году медленный темп реформ, которые при его участии обретали силу закона: «Представим себе колониста, который в дикой глуши… впервые заведет хозяйство… Как бы хорошо он ни повел свое дело, сколько бы ни создал удобств для своей ежедневной жизни, все его успехи не выдержат никакого сравнения с обстановкой городского и даже пригородного жителя… Мы именно такие колонисты».

Для Эткинда этот тезис становится ключом к истории России, объясняющим проблемы русского общества, отвечающим как за неудачи, так и за успехи Российской империи. Он находит примеры восприятия русскими авторами своей страны как колонии в историографии XIX века, объясняет, что российские государственные институты были по сути институтами колониальными, а борцом с колониализмом, подобным Джозефу Конраду в западной цивилизации, в русской культуре оказывается Николай Лесков. Эткинд переосмысляет ключевой образ русской классики — «маленького человека». У него «маленький человек» предстает чиновником, который является основным орудием колониальной политики и одновременно ее первой жертвой. Потому что маленький человек первым ощущает всю жестокость «внутреннего колониализма». А поскольку русская литература понимала весь масштаб проблемы, она и стала великой.

Не обходит Эткинд стороной и теорию «колониального» бумеранга, о которой писала, в частности, Ханна Арендт. Согласно этой концепции жестокое отношение чиновников к жителям колоний рано или поздно возвращается бумерангом в метрополию, где власть так же начинает злоупотреблять насилием. Вся история России сводится к постоянному возвращению бумеранга.

Александр Эткинд — классический популяризатор истории. Он не создает своих теорий, но прекрасно умеет брать лучшее от чужих и вводить простые концепции в массовый оборот. В 1990-х во многом благодаря ему стал популярен попсовый фрейдизм. Эткинд в одном тексте объединяет не особо известные источники (вроде текстов Канта времен его российского подданства), теории известные и теории относительно новые (вроде собственно колонизационной концепции развития России). В итоге читателю они начинают казаться не просто очевидными, а само собой разумеющимися.

Цитата

Российская армия была полиэтничной, как и подобает имперскому институту. Во главе ее стояли балтийские немцы, пехоту составляли в основном русские, а вездесущая легкая кавалерия включала казаков, калмыков и башкир, которыми командовали их соплеменники. Фридрих Великий объяснял атакующую мощь российской армии «многочисленностью татар, казаков и калмыков в их рядах». Кант считал калмыков особой расой наряду с неграми и американскими индейцами. Исследователи, кажется, еще не обращали внимания на эту необычную расовую классификацию; она основана на собственных впечатлениях Канта от калмыков, которых он видел в Кенигсберге во стане российских воинов.