Издательский дом "Новое литературное обозрение"

В.М. Жирмунский. Начальная пора

Жирмунский, В.М. Начальная пора: Дневники. Переписка / Виктор Максимович Жирмунский; публ., вступ. ст., коммент. В.В. Жирмунской-Аствацатуровой. — М.: Новое литературное обозрение, 2013. — 400 с.: ил. ISBN 978-5-4448-0096-6

Серия:: 
Филологическое наследие

Аннотация

В книге публикуются документальные материалы из архива академика Виктора Максимовича Жирмунского (1891—1971), выдающегося отечественного ученого, специалиста по широкому кругу филологических дисциплин: по немецкой филологии, поэтике, русской литературе, сравнительному литературоведению, фольклору. Первая часть книги содержит юношеские  дневники Жирмунского, относящиеся к периоду его обучения в знаменитом Петербургском Тенишевском училище. Дневники дают возможность заглянуть во внутренний мир будущего ученого, познакомиться с его тогдашними литературными увлечениями, формировавшими его личность и дальнейший круг интересов. В дневниках отражены также будни Тенишевского училища, бурные события первой русской революции 1905 года и  впечатления от поездок семьи Жирмунских в Германию. Две дальнейшие части книги содержат переписку Жирмунского с известными отечественными литературоведами — профессорами Петербург­ского-Ленинградского университета В.В. Гиппиусом (1894—1942) и А.А. Смирновым (1883—1962). В письмах отражена  научная и литературная жизнь России 1910-—1920-х годов. Все документальные материалы снабжены обширным научным аппаратом (комментариями и статьями). Все документы  публикуются впервые.

 

Об авторе

Жирмунский В.М.

Жирмунский В.М.

Виктор Максимович Жирмунский (1891—1971) - ученый, специалист по широкому кругу филологических дисциплин: немецкой филологии, поэтике, русской литературе, сравнительному литературоведению, фольклору.

Отрывок

 

1903 год

 

14 мая. Первый свободный день! Вот радость. Не надо думать ни об уроках, ни об училище, что хочешь, то и делаешь, читаешь, что приятно, не заботясь ни о рекомендованных, ни о нерекомендованных книгах. Одним словом, теперь я вольная птица. Будущую пятницу я, вероятно, поеду на дачу к двоюродным братьям, буду снова жить на Сайменском канале, кататься на лодке, гулять и дышать чудным воздухом северной природы. Затем, когда я вернусь обратно в душный город, т.е. 1 или 20 июня, мне придется высидеть еще 4—5 дней, и... и тогда мы понесемся к

«Германии туманной». Дай Бог, чтоб это было так. Я проснулся сегодня довольно поздно и через час после обыкновенных утренних пертурбаций, если так можно выразиться, отправился гулять с Раей и Идой. Погода была прелестная; мы направились, как всегда, на набережную. По случаю коронации Нева была в своем праздничном уборе. Грациозные пароходы, заново вычищенные и прямо-таки лоснящиеся, украсились разноцветными флагами, весело развевающимися в воздухе. Было довольно много публики. Все было настроено как-то суетливо, по-праздничному. И сама красавица река тоже игриво переливалась яркими, алмазного цвета красками, отражая светлое лицо солнца. Мы гуляли довольно долго. Вернувшись домой, я, по вчерашнему плану, принялся за чтение Манфреда. Я читал эту поэму долго, с увлечением, останавливаясь на наиболее красивых местах, перечитывая их по два раза. И передо мной возник с полной ясностью и отчетливостью облик этого могучего скорбника, ищущего только забвения для своей израненной души. Разбиты юношеские надежды, непримиримый разлад между гордым, необузданным духом и бренным телом, требующим удовлетворения истинно животных потребностей, обманутая любовь и сознание собственного ничтожества — вот терновый венец Манфреда. В нем изображены страдания мыслящего существа, ничтожного во всем своем величии, дошедшего до высшей точки одиночества и индивидуализма, но связанного неразрывными цепями с самим собой. Вот почему Манфред ищет самозабвения, и это для него единственное благо. Все другое тлен, все другое преходяще и разрушается при одном соприкосновении с вечностью.

Итак, «Манфред» Байрона — апофеоз крайнего индивидуализма и борьбы духа с материей. В противоположность обреченному на вечные сомнения и страдания человеку, автор создал царство бесстрастных духов. В другой его мистерии «Каин» они в лице Люцифера достигают высшего уровня абстракции и нетленной, холодной красоты. За составлением этих заметок прошла первая половина дня. Я перечитал мистерию Байрона «Каин». Удивительно, как образ мыслей быстро изменяет свой вид в юношеском периоде. Я читал и восторгался «Каином» всего 6 месяцев тому назад. Теперь я прочел его с совершенно новыми чувствами и мыслями. «Каин» — наиболее характерное и законченное произведение Байрона. Во-первых, оно обнаруживает всю теологическую космогонию автора, которая впервые проявляется так ясно. В основу мироздания Байрон кладет дуализм, борьбу двух сил, равных по могуществу и одинаково справедливых в отношении к абсолютной справедливости. В драме это — на небе Бог и Люцифер, на земле в данном случае Каин и Авель. Жизнь всего мироздания зависит от этой борьбы. Она является причиной гибели и возникновения миров, известный ее период создал землю, другие производили различных доадамитов и их планеты, теперь безмолвные и потухшие миры. Но, выражаясь грубыми словами пословицы, «когда паны дерутся, у хлопцев чубы болят», хотя они побаливают и при обыкновенных условиях. Каин, страдая за человечество, как Прометей, и является оппозицией против причин подобной боли. Его глубокий, всепроникающий ум не сможет сопоставить благое божество с его тираническими проявлениями. Он борется против этой тирании, как греческий титан боролся против Юпитера.

Интересной чертой Каина, как общебайронического типа, является почти полное уничтожение в «депутате человечества» эгоистических мотивов. Они более всего развиты у ложно-байронистов, как Алеко Пушкина, немного слабее у героев восточных повестей, в «Манфреде» эгоизм отходит на задний план и почти совсем отсутствует у Каина.

Я кончил «Каина» перед самым обедом. После обеда я отправился с папой к глазному доктору Фельзеру, который впустил мне в глаз атропин. Теперь до самого вторника буду вынужден носить синие очки, что весьма неприятно.

 

15 мая. Я встал сегодня в 10 часов, а в 11 уже гулял с Раей по Петербургу. Было очень жарко, солнце жгло невыносимо, и я чувствовал сильную боль в глазах, несмотря на синие очки. Мы направились в Летний сад. Приятно было гулять в тени его развесистых дубов и тополей. Их ярко-зеленая листва смягчалась в моих глазах синим стеклом и производила впечатление уже поблекшего синего убора. Вообще весь колорит окружающей природы странно меняется моими искусственными глазами, изменяясь при этом довольно оригинальным образом. Я все время думал, что хорошему художнику было бы интересно исполнить картину «сквозь синие очки».

Странное впечатление производит Летний сад. Он, несомненно, более естествен и более предоставлен природе, чем, например, Александровский. Но зато как-то неприятно поражают глаз несчастные трофеи униженной Варшавы, эти прекрасные античные бюсты, которые благодаря обоюдным стараниям, как со стороны невежественных людей, так и со стороны непогоды, представляют из себя жалкую смесь прежней красоты с теперешним разрушением. Какое варварское удовольствие отдавать во власть дождю и снегу прекрасные произведения искусства, к тому же не соответствующие характеру сада и превращающие его в чучело.

В час я вернулся домой. Затем, после завтрака я поехал вместе с мамой к Коте и Моне. Котя и Моня еще не распущены. Занятия кончаются у них только 18 мая, а 20-го я поеду вместе с ними в Рунолино. Рунолино — станция на Сайменском канале. Это очень живописное, по описанию двоюродных братьев, местечко, скрытое среди дикой, скалистой местности. Оттуда можно совершать очень интересные прогулки, вверх и вниз по каналу. Я довольно хорошо знаю эти места, был на канале два раза, и, по-моему, вообще эта часть Финляндии отличается могучей, девственной, еще не тронутой красотой. Правда, это суровая и холодная страна, но для меня природа привлекательна лишь в таком виде. Тучные поля и луга надоедают мне своим однообразием, и оттуда веет в лицо непреодолимой скукой.

Поговорив с Колей и Моней о нашей поездке, я вернулся домой довольно поздно, к самому обеду. Вечером я болтал с Раей, вспоминая доброе старое время. Она говорит, что за последние несколько месяцев я очень изменился и во многом наши взгляды противуположны. Еще бы, когда я в ней узнаю себя два года тому назад. Посмотрим, чем она будет через два года. Если она пойдет далее, как я, то не минует остановиться на Sturm und Drang Periode и времени великих скорбников, т.к. теперь их гениальные умы особенно у места. Что ж, посмотрим!

 

1922 год

 

Жирмунский — Гиппиусу. Петроград. 1 августа 1922 г.

1.VIII.1922

Дорогой Василий Васильевич!

Очень рад был получить от тебя весть и хотел бы надеяться, что скоро увижу и тебя самого. Ты просишь меня написать тебе об условиях жизни в Петербурге. Напишу тебе откровенно, не решаясь что-либо советовать — ты сам решишь, как поступить.

Мы все живем в П<етер>б<ур>ге, главным образом, на «ученый паек», о котором ты, должно быть, знаешь, — не на деньги. Жалованье за лекции слишком недостаточно и вечно запаздывает. Оплата литературного труда довольно высокая, но это заработок непостоянный, особенно теперь, когда книжное дело переживает тяжелый кризис и издание затруднено. Итак — главное: иметь паек! Особенно, если получать т.н. «семейный», на жену и ребенка, это уже основательное подспорье. По-моему, ты можешь рассчитывать на таковой, если представишь не только печатные статьи, но, вдобавок, те рукописи научного содержания, о которых ты пишешь. К сожалению, не всегда бывают свободные вакансии, и зачисленному в кандидаты нередко приходится ждать 2—3—4 месяца, в зависимости от того, совпадает ли его прошение с периодом увеличения пайков или нет. Здесь очень важно личное знакомство, и, мне кажется, у тебя таковое имеется в лице Пенкевича (ты его, вероятно, помнишь по Тен<ишевскому> Уч<илищу>), состоящего председателем, т.е. главным лицом в Комиссии Улучшения Быта Ученых, назначающей пайки. Во всяком случае, его должен коротко знать твой брат Влад<имир> Вас<ильевич>. Быть может, лучше было бы тебе заранее написать одному из них, именно ввиду того, что вакансии для кандидатов открываются не сразу.

Что касается научной и учебной деятельности, то в этом отношении, откровенно говоря, положение гораздо хуже. Этой весной и летом во всех Высш<их> учебн<ых> завед<ениях> происходили безжалостные сокращения штатов, слияние и закрытия отдельных новых учреждений и т.д. При таких условиях получить место преподавателя Высш<их> учебн<ых> завед<ений>, думается мне, вряд ли возможно — особенно по русской литературе, где, как всегда, наблюдается перепроизводство специалистов. Кроме того, профессора, особенно старые, придают большое значение вопросу о магистерских экзаменах — в смысле квалификации к академическому преподаванию. В среднеучебные заведения, несмотря на сокращение штатов, я думаю, тебе легко будет устроиться, ввиду твоего большого стажа, но материально это очень невыгодно. Самое лучшее было бы — получить место преподавателя на рабочем фак<ультете>: это дает еще особый сохранившийся посейчас паек. Но конечно, необходимо для этого находиться лично на месте. Я бы тебе посоветовал приехать сперва без семьи и устроиться, если это, конечно, возможно, и не поздно, до начала сезона.

Литературный труд, в частности переводы (для «Всем<ирной> Литер<атуры>», где стихотворный <отдел> ведет теперь М. Лозинский) могут, мне кажется, дать тебе больше, чем педагогическая деятельность. В этом отношении именно твои прежние товарищи отлично помогут тебе. Трудность только в том, что и в этой работе, как я уже писал тебе, как раз теперь наблюдается кризис: печатание очень сократилось. Между прочим, «Всем<ирная> Литер<атура>» печатает 2-е издание «Офтердингена», которое скоро выходит. Продала ее издательству З. Венгерова: т.к. она, по всей вероятности, за твои стихи гонорара не получила, то тебе, я думаю, кое-что придется получить. В случае твоего приезда можно было бы возобновить вопрос о «Коте в сапогах» — вообще, это тебя связывает с делами издательства.

Главное (возвращаюсь к тому, что уже писал) все-таки паек, как постоянное минимальное обеспечение, остальное — приложится, а потому советую тебе немедленно же начать хлопоты через знакомых о пайке.

В моей жизни за эти годы произошло много нового. Я женился, уже почти два года тому назад, имею сына Алексея, которому 10 месяцев и который говорит уже: «да-да...». За эти годы много написал и напечатал, хотя от последнего ни разу не имел того удовлетворения, которое получил от «Немецкого романтизма». Стихов совсем не пишу с 1912 года. Сейчас живу в Павловске: мои соседи — Эйхенбаумы, Томашевские (Раиса Романовна и Бор. Викт.), Тынянов, которые шлют тебе привет. Буду ждать от тебя дальнейших писем с известием о твоем решении. Пиши на Казанскую, 33.

Твой  В. Жирмунский