Издательский дом "Новое литературное обозрение"

М.Н. Золотоносов. Гадюшник. Ленинградская писательская организация: Избранные стенограммы с комментариями

Золотоносов, М. Н. Гадюшник. Ленинградская писательская организация: Избранные стенограммы с комментариями (Из истории советского литературного быта 1940—1960-х годов). — М.: Новое литературное обозрение, 2013. — 880 с. ISBN 978-5-4448-0091-1

Серия:: 
Вне серии

Аннотация

История повседневности имеет множество граней. В книге литературоведа и культуролога М.Н. Золотоносова тщательно исследуется одна из них — деятельность ленинградской писательской организации в 1940—1960-е годы. Впервые публикуемые стенограммы и протоколы наиболее конфликтных партийных и общих собраний писателей позволяют выявить в их среде конфигурацию отдельных групп, борьбу между ними, столкновение идеологических позиций и роль вышестоящих партийных органов в их деятельности. Реконструирована история ленинградской писательской организации, альтернативная по отношению к традиционной истории литературы, базирующейся на списках произведений и литературно-критических статей о них. Фактически более или менее изучены только несколько громких эпизодов: события 1946 и отчасти 1954 г., связанные с А. А. Ахматовой и М. М. Зощенко, борьба с космополитизмом в 1949 г., а также события 1963—1964 гг., связанные с И. Бродским и его «делом». Промежутки остались незаполненными, «непрерывная» история ленинградской писательской организации осталась ненаписанной, хотя понять историю ленинградской литературы в отрыве от истории ЛО Союза писателей как последовательно изученной истории собраний невозможно. Публикуемые и комментируемые документы, посвященные коллективной травле О. Ф. Берггольц, Б. Л. Пастернака, И. А. Брод­ского, А. И. Солженицына, откровенно демонстрируют многоликость таких, например, руководителей ленинградской писательской организации, как А. А. Прокофьев или Д. А. Гранин, и конформизм «писательской массы», всегда боявшейся свободы и приспособившейся к существованию в клетке.

 

Отрывок

Фрагменты стенограммы отчетно-выборного собрания

Ленинградского отделения СП СССР 30 — 31 октября 1958 г.

Первое заседание 30 октября.

Председатели собрания Д. А. Гранин и П. И. Капица

 

1. Фрагменты отчетного доклада А. А. Прокофьева

Нельзя представлять борьбу с ревизионизмом как исключительно борьбу с явлениями, происходящими по ту сторону границы. В какой-то мере эта идеологическая борьба проходила и в рядах нашего Союза писателей. Я не буду останавливаться на всем известной истории с «Литературной Москвой», с отдельными произведениями, печатавшимися в «Новом мире». Отголоски подобного направления прозвучали и у нас в Ленинграде, в альманахе «Прибой», в некоторых сборниках. Было бы неверно считать, что все это уже навсегда в прошлом. Рецидивы подобных настроений возможны, и нам следует по-прежнему крепить боеспособность нашей организации, бдительно относясь к малейшим идеологическим срывам в работе ленинградских писателей.

В связи с этим возмущает, вызывает негодование несоветское поведение Б. Пастернака. Подробности этого отвратительного дела сообщены в печати. Оно разбиралось на президиуме Союза писателей СССР совместно с Оргбюро писателей РСФСР и московским отделением Союза писателей РСФСР. Все выступавшие писатели были единодушно возмущены, было вынесено единогласное решение исключить Б. Пастернака из Союза писателей за действия, несовместимые с высоким званием советского писателя. Этот литературный сноб, этот отщепенец, противопоставивший себя народу и государству, стал орудием антисоветской пропаганды и тем самым предал страну и народ.

Неимоверно трусливо вел себя Пастернак. Он побоялся прийти на заседание президиума, сославшись на недомогание. Послал президиуму письмо, в котором даже после того, как реакционные газеты Запада объявили, что присуждение Нобелевской премии Пастернаку есть удар по коммунизму, даже после этого Пастернак цинично написал в Союз заявление, что он может передать деньги по нобелевской премии в фонд Совета Мира. Это пишет двурушник и предатель, отказавшийся в свое время подписать Стокгольмское воззвание. Ныне Пастернак исключен из Союза советских писателей. Невозможно, чтобы озлобленный клеветник и выродок мог носить имя советского писателя. К этому позорному концу Пастернака привела барская обособленность от народа.

Нам повседневно надо быть бдительными, и не на словах, а на деле. Не допускать ни малейших идеологических срывов в нашей работе. Ленинградская писательская организация должна возвысить свой негодующий голос. Наше возмущение содеянным Пастернаком будет также идти от лица ленинградцев, людей беспощадных к врагам и изменникам. Гнев и презрение всего советского народа — вот удел предателя, и в этом народном негодовании пусть прозвучит и наше суровое слово!

(ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 1. Д. 331. Л. 13—15).

 

2. Выступление Г. М. Маркова

<не стенографировалось, текст отсутствует>.

 

3. Фрагменты выступления В. М. Саянова

Но международное признание, которое мы завоевываем, и тот интерес к нашей поэзии, который проявляет все человечество, заставляет нас со всей необходимой силой сказать о всех случаях, когда творчество некоторых поэтов, любезных воротилам капиталистического Запада, используется ими против нас. Например, мы знаем все, что такое Нобилевская (так! — М. З.) премия. Мы все знаем, что в числе тех, кто не получил Нобилевскую премию, были такие великие писатели, как Лев Толстой и Чехов. Мы знаем закулисную сторону присуждения Нобилевских премий. Еще до революции, когда Лев Толстой, который не был другом Ленина, был помещиком, графом, однако Нобилевская премия ему не была присуждена. Почему? Потому что царское правительство дало понять, что ему не понравится присуждение великому русскому писателю Нобилевской премии.

Почему сейчас эти господа, зная, что книга Пастернака чужда советскому народу, что она представляет клевету на него, что она, как сказал т. Семичастный, «это плевок в лицо советскому народу», — почему они присудили Пастернаку Нобилевскую премию? Пусть они не думают, что мы не понимаем, в чем тут дело. Они плевали на великие традиции русской литературы. Они Льву Толстому, Чехову, Горькому не присудили Нобилевские премии, а теперь за жалкий антисоветский роман присуждают Нобилевскую премию, утверждая, что он продолжает традиции великой русской литературы, той русской литературы, которой они не присудили ни одной премии. Можно подумать, что русские — это что-то вроде готтентотов, что у нас ничего не было. Поэты Западной Европы отмечали, что наши величайшие классики не отмечались. И вот теперь они, нагло издеваясь над нами, превознесли, возвеличили антисоветский роман Пастернака.

Что самое страшное в романе? Тут дело не в системе идеологических ошибок. Мы знали, что Пастернак далек от нас, но мы работали с ним, печатали его. Тут дело в отрицании того, что нас родило. Мы рождены Октябрем! Большинство товарищей, если бы не было Великой Октябрьской революции, едва ли были бы писателями. Нас писателями сделал Великий Октябрь! Мы знаем подвиг народа, который под руководством Партии, под руководством великого Ленина шел на штурм старого мира. Мы знаем, я это хорошо помню, хотя был тогда подростком, как все буржуазные газеты писали: «...ха-ха-ха, большевики захватили власть! Два дня продержатся и сдадутся нам!» А советская власть существует сорок лет, и получается как будто неплохо! (аплодисменты).

Значит, Пастернак встал на позицию отрицания самого великого, самого (не боюсь употребить это слово!) святого! Когда мы говорим о Ленине, у нас на глазах появляются слезы, потому что мы знаем величие этого человека. Подвиг этого человека Пастернак сумел в своем пасквильном романе опозорить. Это позор не потому, что это писал бывший советский писатель, а позор для любого человека. Думаю, что даже честный буржуа не посмеет так написать. Западная интеллигенция в трудное для России время писала о Ленине с огромным уважением, писала с любовью. Я знаю только одну книгу, где о Ленине было неважно написано. Это книга воспоминаний поэта-белогвардейца Бунина, <пропуск в оригинале> и даже получил Нобелевскую (так! — М. З.) премию, которая возвела его в гениального писателя. Помню, как Горький рассказывал, что получил академическую карточку «Жан Бунин», а этот человек посмел в книге воспоминаний испохабить всю литературу ХХ века: Блока, Маяковского, Брюсова. Это страшная книга. И этот отщепенец тоже получал Нобелевскую премию. Мы можем определенно сказать, что Нобелевская премия — это рассадник антисоветчины. Любопытно, что не только хорошим советским писателям не присуждалась Нобелевская премия (в конце концов, господа из Нобелевского комитета не должны думать, что мы очень волнуемся, если нам не присуждают премию! Лев Толстой без нее прожил, и мы прожили, лучше быть в одном обществе с Чеховым и Львом Толстым, чем с Буниным и Пастернаком!), но дело в том, что последовательно показывая свое лицо, они не удостоили Нобелевской премии и Мартина Андерсена-Нексё, большого писателя. Имел он Нобелевскую премию? Нет, не имел. А уроженец какой страны? Скандинавии. Этот список можно продолжить.

Я думаю, что мы должны сказать со всем чувством ответственности и попросить наших товарищей, работающих в печати, довести до сведения мирового общественного мнения, что мы презираем Комитет по Нобилевским премиям и мы считаем, что если это положение будет продолжаться, то лучше нам никакие Нобилевские премии не нужны. А у нас не одна литература, а 15 литератур, и у нас много писателей, которые в 100 раз значительнее, чем лауреаты Нобилевских премий.

Что касается Пастернака, то мы можем только выразить ему свое презрение.

Он подло поступил. Он был внутри нас, жил с нами, а был внутренним эмигрантом. Ничего страшнее, позорнее, униженнее быть не может. Советский народ рождает непрерывно поэтов. Он родит великих поэтов, в этом можно не сомневаться. И все будущее поколение русских поэтов будет с презрением думать о Пастернаке, который в момент ожесточенной борьбы, когда поднимаются против нас голоса, когда на каждом шагу видишь ненависть к нам, в этот момент он встал в их лагерь, перешел на сторону врага. Изменникам нет места в советской литературе! И я думаю, что действительно лучше нам от этого внутреннего эмигранта, ставшего теперь эмигрантом внешним своими книгами, лучше от него освободиться. Я вспоминаю слова Маяковского, когда в 1929 году я как один из руководителей тогдашнего Союза писателей разбирал дело Пильняка и Замятина, опубликовавших свою вредную вещь за границей, то Маяковский сказал: «Выставить их вон!» Я думаю, что этот лозунг великого поэта должен быть осуществлен.

(Аплодисменты.)

(ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 1. Д. 331. Л. 113—117)61.

 

4. Фрагменты выступления Е. П. Серебровской

Произведения, правдиво раскрывающие душевную красоту современного человека, помогают жить, бороться за новое, строить коммунизм. Произведения лживые, фальшивые в своей основе народ отметает. Презрение и отвращение испытываешь, узнав о мрачном финале творческого пути Пастернака. Думаю, что ленинградские писатели должны выразить свое осуждение этому человеку, который поставил себя вне рядов советских писателей и стал служить нашим врагам.

Писатель-швед Артур Лундквист, который посетил наш город вместе с рейсом мира, говорил, что существует такое намерение у Нобелевского комитета, и тогда он — буржуазный писатель — говорил, что, вероятно, это по мотивам нелитературным, потому что лирику Пастернака в Швеции не знают, ее почти не переводили.

Мне пришлось как туристу быть в Швеции, бывать в личных библиотеках и в профсоюзных библиотеках. Мы видели там книги Шолохова, их читают. Простой народ там Шолохова знает, уважает и не стесняется показывать свое уважительное отношение. Однако Нобелевский комитет стал орудием холодной войны. Мы присоединяемся к выводам и решениям, которые вынес Секретариат Союза писателей. <...>

Позиция «Невы» в литературной дискуссии последних лет известна. Я хочу здесь отметить один характерный момент. У нас напечатан роман «Братья Ершовы» Кочетова — идейно-философский антипод «Доктора Живаго». Если у Пастернака утверждается, что народ ничто, а вся сила в одаренной личности, то Кочетов поставил задачу и по мере сил доказывает обратное, что именно трудовой народ является основой духовного здоровья, духовной красоты искусства, литературы, именно отсюда идет здоровая сила. Безусловно, можно говорить, что не все в романе одинаково, есть более сильные и более слабые места. Литературные споры даже полезны. Но идейное существо этой вещи не подлежит сомнению ни с чьей стороны. И это было особенно ценно с точки зрения редакции, когда она принимала эту вещь. Отчасти некоторые сведения о печатании романа «Доктор Живаго» за границей доходили до редакции. Вот Кочетов захотел издать, как он смог. Вероятно, это можно было бы сделать лучше. Вероятно, это будет делаться и дальше с каждым, кто пожелает.

Литературные споры — вещь нужная, литературная самокритика тоже. Без нее мы бы не могли жить, кроме тех случаев, когда спорящий роняет себя, переходит на визг и непристойность, как это получилось у Выходцева в последнем номере «Звезды», хотя подписи там нет, но по некоторым дактилоскопическим признакам думается, что авторствовал там и Назаренко. (Смех.)».

(ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 1. Д. 331. Л. 118—119, 123—124).

 

 

Избранные комментарии МихаилаЗолотоносова

 

«Ревизионизм»

Модный в 1958 г., в условиях отказа от десталинизации, термин. Им обозначали любые слишком (по мнению ЦК КПСС) энергичные отступления от политических, идеологических, экономических и эстетических догм, сформированных при Сталине, которые обнаружились в странах социалистического лагеря (Польша, Венгрия, Югославия, Чехословакия, СССР) после разоблачения Сталина на ХХ съезде КПСС. Ревизионизм проявлялся, как официально считалось, в широком диапазоне: от попыток некоторых компартий капиталистических стран признать принципы буржуазной демократии (см.: Ревизионизм — главная опасность. Из опыта борьбы коммунистических и рабочих партий против современного ревизионизма. М., 1958; Лонго Л. Ревизионизм новый и старый. М., 1958) до стремления преодолеть догматику социалистического реализма, отменить партийное руководство искусством и идеологическую цензуру. Характерны статьи: Дымшиц А.Л. Против ревизионизма в эстетике // Ленинградская правда. 1958. 13 августа («В социалистическом реализме ревизионистов раздражают его высокая идейность, его ленинская партийность»); Зись А. Я. Против ревизионизма в эстетике // Искусство кино. 1958. № 9. В обеих статьях упоминались Я. Котт, К. Теплиц и другие опасные феномены 1956 г., которые к 1958 г. уже получили в марксистско-ленинской теории обобщенное наименование ревизионизма как сложившейся системы антимарксистских взглядов. См. также: Борев Ю. Б. Против ревизионизма в эстетической теории // Иностранная литература. 1958. № 4 (критика статьи А. Лефевра, который утверждал, что «социалистический реализм <...> есть несколько обновленное издание классицизма»); Егоров А. Г. Против ревизионизма в эстетике // Вопросы философии. 1958. № 9 (критика утверждений Д. Лукача). В этом контексте роман «Доктор Живаго» расценивался как следствие общего ревизионистского процесса, который опять проник в СССР — так же, как и в 1956 г., когда события в Польше и Венгрии привели к обострению идеологической борьбы внутри советской литературы (см. главу «В начале “оттепели”. Берггольц и другие»). «Отныне “ревизионизм” имеет лицо, имеет имя — Пастернак, — с иронией писал в 1958 г. В. А. Злобин. — Не только научно доказано, что ревизионизм — это лжесоциализм, связь его со всемирным, ультрареакционным заговором против Советского Союза теперь уж не подлежит сомнению» (Злобин В. А. Проблема Пастернака // Злобин В. А. Тяжелая душа: Литературный дневник, воспоминания, статьи, стихотворения. М., 2004. С. 111). Не случайно в романе Кочетова «Чего же ты хочешь?» (1969) «Доктор Живаго» был упомянут трижды как инструмент антисоветской пропаганды. И наоборот, роман Кочетова «Братья Ершовы» рассматривался как эффективное разоблачение ревизионистов: «Изображение борьбы честных людей с ревизионистами во многих сферах общественной жизни <...>» (Эльяшевич А. П. Ершовы и Орлеанцев // Ленинградская правда. 1958. 9 августа); «Роман “Братья Ершовы” является ответом художника_большевика некоторым литераторам, работникам искусства, которые дрогнули в обстановке сложной борьбы против буржуазной идеологии, стали жертвами и носителями хмурых, “оттепельных” настроений, ревизионистских шатаний <...>» (Жданов Ю. А. Третьего не дано! // Литературная газета. 1958. 6 сентября. С. 1, 3); «До сих пор мы громили ревизионизм преимущественно средствами газетной публицистики. Между тем борьба требовала от нас ответить на художественные произведения художественными произведениями <...>» (Высказывание писателя К. Я. Горбунова на обсуждении романа Кочетова в Центральном доме литераторов, организованном секциями прозы и критики и литературоведения Московского отделения СП СССР 25 сентября 1958 г.; цит. по: Литвинов В. М. По большому счету: Заметки об одном творческом обсуждении // Литературная газета. 1958. 30 сентября); «Одним из важных достоинств романа является мастерское разоблачение писателем ревизионистского отребья <...>» (Вайсерберг М. Я. Книга о наших днях // Ферганская правда. 1958. 12 октября); «В романе “Братья Ершовы” бегло зарисованы и некоторые другие люди из среды художественной интеллигенции и студенческой молодежи, <...> захлестнутые ревизионистской волной. <...> Всем своим критическим пафосом новый роман <...> обращен против заразы ревизионизма — злейшего политического врага советского общества» (Дымшиц А. Л. Современный роман // Звезда. 1958. № 10. С. 208—209).

 

«Внутренний эмигрант». «Сноб»

Ср.: «Внутренний эмигрант Живаго, малодушный и подленький по своей обывательской натуре, чужд советским людям, как чужд им злобствующий литературный сноб Пастернак, он их противник, он союзник тех, кто ненавидит нашу страну, наш строй» (Провокационная вылазка международной реакции // Литературная газета. 1958. 25 октября); «<...> Мелкотравчатый снобизм, пародирующий старые пародии, никого не интересовал и не мог заинтересовать в советской жизни и литературе» (Заславский Д. И. Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка // Правда. 1958. 26 октября). Слово «сноб» появилось и в тассовке, посвященной статье уругвайского поэта А. Бадано в газете «Эль Популар», в которой Бадано разоблачил Пастернака и открыл причину присуждения ему премии: «Бадано подчеркивает, что премия присуждена Пастернаку не за литературное творчество, а за то, что он является снобом и реакционером, врагом своего народа и его борьбы» (Разоблачающая статья // Советская Россия. 1958. 29 октября). Идентичный текст см.: Премия за предательство // Труд. 1958. 29 октября. Когда в 1953 г. в «Огоньке» было помещено стихотворение Бадано «В этом квартале хотят мира», об авторе было написано: «молодой уругвайский поэт-коммунист, сотрудник коммунистической газеты “Хустисия”. Он недавно побывал в Советском Союзе в составе уругвайской молодежной делегации» (Огонек. 1953. № 47. С. 8). Других зарубежных экспертов — врагов Пастернака — в распоряжении советской пропаганды не оказалось.

 

Журнал «Нева»

Позиция журнала «Нева» отличалась крайним консерватизмом, догматизмом и национализмом. Первый главный редактор был выдвиженцем Кочетова: «Главный редактор “Невы” Александр Черненко был единоличным открытием Кочетова, открытием, показавшим умение <...> тонко разбираться в людях <...>» (Луговцов Н. П. Силуэты друзей: Воспоминания // ЦГАЛИ СПб. Ф. 508. Оп. 1. Д. 28. Л. 53). Главным редактором с 1957 г. был Воронин, известный крайними охранительными и националистическими взглядами. Именно в «Неве» был опубликован «антинигилистический» роман высоко ценимого Ворониным Кочетова «Братья Ершовы» (Нева. 1958. № 6—7), в котором с крайних консервативных позиций отражены события 1956 г. Даже после критики в адрес романа, с которой выступила «Правда», редколлегия журнала 19 декабря 1958 г. выдвинула роман на соискание Ленинской премии 1959 г. (см. ЦГАЛИ СПб. Ф. 169. Оп. 1. Д. 146. Л. 1—11).

Примечательно, что в 1958 г. зав. отделом прозы в «Неве» был Ю. Ф. Помозов, а зав. отделом критики — Хватов, и тот и другой — личности одиозные (Хватов был автором внутренней рецензии на роман Кочетова — см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 169. Оп. 1. Д. 46. Л. 164—166). По утверждению И. М. Шевцова, в «Неве» при Воронине знаменитый антисемитский роман «Тля» был уже принят к публикации, но «неожиданно, как это нередко случалось, идеологический ветер подул в другую сторону» (Шевцов И. М. Тля. Соколы. М., 2000. С. 5). «Я, например, к тому времени закончил роман “Тля”, а куда с ним сунуться в столице, не знал. Пришлось отправиться в Ленинград к Сергею Воронину. У меня как раз перед этим у Кочетова в “Литгазете” вышла статья, сильно задевшая одного из западников. Приехал я в Ленинград днем и сразу двинул в редакцию журнала “Нева”. А у Воронина уже сидел Михаил Дудин. Я-то уже знал, кому поклонялся Дудин. Но тут Дудин вдруг бросился меня обнимать: мол, как я здорово выступил у Кочетова. Воронин чуть со стула не свалился. Он потом мне говорил: “Что с Дудиным случилось, он же не наш?” Поскольку в присутствии Дудина откровенничать было нельзя, Воронин перенес деловую беседу на вечер, позвав Хватова и еще трех или четырех близких ему людей. Воронин сказал, что роман “Тля” произвел на него впечатление, предложил заключить договор и выдать аванс. Но впоследствии на него нажали со всех сторон, и он от своих намерений отказался» (Я в идеологи не набивался [Интервью И. М. Шевцова] // Литературная Россия. 2012. 15 июня. № 24). Несмотря на отказ опубликовать «Тлю», Шевцов продолжил контакты с журналом (внутренней рецензии на роман «Тля» в материалах редакции «Невы» нет, но сохранились внутренние рецензии К. Сошальского на повесть Шевцова «Наследники» (от 26 ноября 1956 г.) и А. В. Грина и Воронина на повесть Шевцова «На краю Севера» (от 8 и 25 декабря 1958 г.) — все рецензии негативные, указывающие на серьезные недостатки; см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 169. Оп. 1. Д. 59. Л. 40—45). Для характеристики Воронина в 1957—1958 гг. исключительный интерес представляет его выступление на партсобрании 5 июня 1957 г., когда он впервые обнажил свою позицию (предельно по условиям того времени). Начал Воронин с обвинения в адрес Эренбурга и Э. Г. Казакевича, составителя альманаха «Литературная Москва»: «Если рассказ Яшина можно считать случайным для его творчества, потому что в целом это поэт оптимистического направления, то появление его на страницах сборника “Литературная Москва” явление не случайное, а преднамеренное. Как не случайна статья Эренбурга в этом же сборнике, статья аполитичная, наносящая определенный вред делу воспитания, в первую очередь, нашей молодежи. Потому что, если верить Эренбургу, то Марина Цветаева “жила, как поэт, и умерла, как гражданин”. А она повесилась» (Стенограмма закрытого партийного собрания ЛО СП СССР 5 июня 1957 г. // ЦГАИПД СПб. Ф. 2960. Оп. 6. Д. 7. Л. 99). После этого Воронин атаковал группу, состоявшую из Пановой, Германа, Д. Я. Дара (мужа Пановой), И. М. Меттера и Горелова. «Примкнувшим» к ним, как утверждал Воронин, был главный редактор Ленинградского издательства «Советский писатель» литературовед Е. И. Наумов. «<...> Группочка (термин Горького из статьи «О кочке и о точке», см.: Горький М. О литературе: Литературно-критические статьи. М., 1955. С. 626. — М. З.) довольно влиятельных писателей, которая, как это ни странно для нашего времени и строя, командует в издательствах, оказывает давление на газеты и журналы, шумит в секциях. Которая может организовать рецензии в печати, и если надо, то вознести угодных ей и, если надо, замолчать или разнести неугодных. (С мест: Правильно)» (Там же. Л. 103). Из пяти названных писателей трое были евреями, а у Германа еврейкой была жена, Т. А. Риттенберг. Кроме того, Воронин вспомнил запрещенную цензурой повесть Германа «Подполковник медицинской службы» (1949), главным героем которой был еврей — доктор Левин. Из-за этой повести Герман был в 1949 г. прочно привязан к теме космополитизма (подробнее см. в главе «Допросы коммунистов»). Тем самым Воронин подчеркнул, что для него 1949—1953 гг. все еще продолжаются: «Эта группочка невелика. Но это сплоченная группка, для которой свои личные интересы неизмеримо выше общественных. Которая выбросила лозунг: “Захватывать ключевые позиции” (С мест: Правильно. Аплодисменты.) И захватывает там, где это ей удается. И устраивает свои дела. Вот вам пример. Книга Германа “Подполковник медицинской службы” в свое время была оценена в нашей партийной печати резко отрицательно. Сам Герман, согласившись с критикой, заявил об этом через “Звезду” и приостановил печатание романа. Но прошло время, и вот в прошлом году в Ленинградском отделении “Советского писателя” вышла его книга. Безо всякого учета критики. Вышла тихо, келейно. <...> Стоит вспомнить и другую историю с провалом на выборах в правление Всеволода Кочетова, честного писателя, принципиального коммуниста. Этот провал не так уж трудно объяснить. Статья Кочетова в “Правде” о романе Пановой “Времена года” <Кочетов В. А. Какие это времена? // Правда. 1954. 27 мая> пришлась очень не по вкусу групповщинке (термин М. Горького из статьи «Литературные забавы»: Горький М. О литературе: Литературно_критические статьи. М., 1955. С. 704. — М. З.) и заставила их принять соответствующие меры. А меры у них простые — большинство голосов до сих пор находится в их руках. <...> Кочетов не был избран в состав правления» (Там же. Л. 104—105). Не произнося вслух слова «еврей», Воронин дал понять, что «группочка» имеет именно еврейскую основу, а логика ее действий заключалась в том, что в отместку за Панову ее муж Давид Дар мобилизовал еврейские силы и тех, кто к ним примкнул, и в результате Кочетова выдавили из ленинградской писательской организации. «У нас в “Неве” освободилось место редактора в отделе критики. Молдавский, рекомендуя на это место Бахтина, заверял меня, что Бахтин не подвержен влиянию Германа и Меттера. Это делает честь Бахтину, но ведь нам должно быть стыдно, товарищи, за тех писателей, которые подвержены влиянию группочки Германа и Меттера, потому что они, видимо, всерьез принимают их силу. А ведь на самом деле силы группочки все же фиктивны. И вот вам другой пример: несмотря на все старания, весь ажиотаж, когда даже Горелов был согласен командовать сразу и отделом критики в “Звезде”, и руководить журналом “Нева”, несмотря на все их горячие желания, они не стали ни во главе “Невы”, ни в “Звезде”, ни в “Костре”. И, на мой взгляд, это лучшее доказательство их бессилия. Потому что есть неизмеримая сила, перед лицом которой все групповщики становятся пигмеями, — это сила партии!» (Там же. Л. 107). Спустя 40 лет, в условиях другого политического режима, Воронин расшифровал слово «групповщина» — естественно, оказалось, что имелось в виду «еврейское засилье» в писательской организации (Завтра. 1997. Июль. № 29; подробнее об этом см. в главе «В конце “оттепели”», раздел II, 4 — комментарий к выступлению Помозова). Участники партсобрания 5 июня 1957 г. отлично понимали смысл, который Воронин вкладывал в слово «групповщина», поэтому на отчетно_выборном собрании ЛО СП СССР 31 октября 1958 г. Воронина не выбрали в правление, что не преминул с раздражением отметить оргсекретарь правления Г. А. Сергеев: «Отдельных товарищей, например, С. Воронина, не выбрали не случайно. Среди писателей есть нездоровые настроения по отношению к журналу “Нева”» (Протокол заседания бюро партийной организации ЛО СП РСФСР от 10 ноября 1958 г. // ЦГАИПД СПб. Ф. 2960. Оп. 6. Д. 12. Л. 82). Реакционная (в том числе и антисемитская) позиция Воронина вполне устраивала литературного функционера, связанного с обкомом КПСС и с «органами»; но его не устраивало, что в Союзе писателей многие Воронина ненавидели. Примечательно, что Ленинградскому обкому КПСС так понравилось выступление Воронина 5 июня 1957 г, что он был назначен основным докладчиком на собрании актива работников творческих организаций Ленинграда по вопросу о выступлении Хрущева «За тесную связь литературы и искусства с жизнью народа», состоявшемся 15 октября 1957 г. в Таврическом дворце. Правда, о групповщине Воронин не говорил, но отметил, что «в произведениях некоторых писателей был взят курс не на утверждение, не на положительный пример в нашей жизни, не на светлые ее стороны, а прежде всего на теневые. <...> Елена Осиповна Катерли так говорила на одном из собраний в нашей организации <...>: “Почему нас все учат и учат, начиная от секретаря обкома и кончая инструктором райкома, хотя сами ни черта не понимают в литературе? Почему бы им не поучиться у нас — знающих душу искусства?” Ольга Берггольц в своих выступлениях пошла еще дальше, она утверждала, что в нашей литературе все еще господствует “полуправда”, что над советскими писателями тяготеют “правдобоязнь, самобоязнь, другдругобоязнь, начальствобоязнь и многие боязни”. И что основной причиной этого являются, якобы, постановления ЦК КПСС по идеологическим вопросам <...>» (ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 106. Д. 55. Л. 7—8). Далее он раскритиковал «Собственное мнение» Гранина, кратко В. Д. Дудинцева и Яшина за рассказ «Рычаги», а также чувствительно ударил по Горелову. После чего перешел к молодежи: «Ущерб фрондой был нанесен немалый. Брошенный ею камень в нашу советскую идеологию погнал волну, которая коснулась не только нас, писателей, но и всех работников культуры и искусства. И, главное, коснулась молодежи. И некоторая ее часть <...> заразилась пессимизмом и скептицизмом» (Там же. Л. 12). Примеров Воронин привел два: стихотворения Р. И. Рождественского «Утро» из «Литературной Москвы» и В. Л. Британишского «Провинция» (Там же. Л. 12—14).