Издательский дом "Новое литературное обозрение"

Жорж Вигарелло. Искусство привлекательности

Вигарелло, Ж. Искусство привлекательности: История телесной красоты от Ренессанса до наших дней / Жорж Вигарелло; пер. с французского А. Лешневской. — М.: Новое литературное обозрение, 2013. — 432 с.: ил. ISBN 978-5-4448-0052-2

Серия:: 
Культура повседневности

Аннотация

В книге Жоржа Вигарелло, профессора Университета Париж V, автора многих работ о репрезентации и культурной истории тела, прослеживается изменение концепции телесной красоты в Европе — от Ренессанса до наших дней. Какое тело считалось красивым, а какое безобразным? Какие средства по уходу за телом ценились в разные эпохи? Как повлияли на представление о красоте поп-культура и пропаганда здорового образа жизни?  Насколько прочен идеал, в погоне за которым иногда ломаются судьбы? На материале изобразительного искусства, литературы, медицинских и эстетических трактатов, прессы, кинематографа и рекламы Жорж Вигарелло выстраивает увлекательный экскурс, позволяющий ответить на эти вопросы.

Отрывок

 

Роль вызываемого красотой потрясения — первое следствие повышенного внимания к сфере чувств — еще никогда не была так велика. Это находит отражение в живописи XVIII века: в осторожных жестах, запечатленных

движениях, неожиданных формах. Излюбленным сюжетом живописцев и граверов становится счастливая случайность, «пойманное мгновение», все то, что наилучшим образом возбуждает зрительское любопытство: голые ступни, виднеющиеся под платьем «Маленькой садовницы» Буше; ноги, показавшиеся под развевающейся юбкой, благодаря чему на картине «Счастливые возможности качелей» Фрагонара передается ощущение полета; грудь, покорно предлагающая измерить себя «Женскому портному» Кошена. Предметы изображают под необычным углом, сверху, в перспективе, чтобы завладеть вниманием зрителя, предложив ему увидеть новое в привычном и знакомом; чаще всего художники используют вид сзади или поворот в три четверти: необычный ракурс позволяет запечатлеть мимолетное движение или такие динамику и эстетку, которые прежде не удостаивались внимания живописцев: складки на пышном платье поднимающейся по ступенькам женщины на картине Ватто «Вывеска лавки Жерсена», подчеркивающие объем бедер, или нарушенное равновесие позы девушки на другой картине Ватто «Неверный ход», акцентирующее внимание на изгибах ее бюста и шеи. Живопись XVIII века приоткрывает зрителю мир хрупкой красоты, где эстетической ценностью наделяется все мимолетное, незначительное, неожиданное.

Кроме того, в XVIII веке художники широко используют пастельные краски, усиливающие ощущение скоротечности: этот легкий, едва удерживающийся на бумаге материал создает изображение, похожее на моментальный снимок. Например, такие картины, как «Незнакомка» Мориса де Латура или «Женщина с кошкой» Жан-Батиста Перроно, напоминают незавершенный эскиз: даже штрихи кажутся здесь неуверенными. Кроме того, ощущения способны — это второе следствие особого к ним внимания — раздвигать временные границы, расширяя тем самым диапазон критериев прекрасного: красивым может считаться не только пойманное мгновение, но его повторяемость, всякий раз вызывающая разные впечатления, каковые можно сравнивать между собой. Александр де Тилли, например, проводит различие между первым впечатлением и всеми последующими: «Удивительно, что первое яркое впечатление, которое произвела на меня графиня де Полиньяк, так быстро забылось». Однако позднее у него формируется более основательное суждение о графине: он изучает ее движения и манеру держаться с «соблазнительной непринужденностью». Каждую из этих характеристик де Тилли располагает во времени, обозначая постепенное усиление первоначального впечатления.

Точно так же поступает Руссо, вспоминая, что «на первый взгляд» Софи показалась ему некрасивой, но затем он нашел ее необыкновенно привлекательной: «Чем дольше на нее смотришь, тем больше она хорошеет». Такой анализ ощущений необходим, чтобы определить, насколько они продолжительны, каковы их последствия, способны ли они

перерасти в глубокие чувства. Таким образом, телесные движения, случайные или привычные, обретают новое измерение. Жест совершается постепенно, последовательно, обнаруживая существование времени. Так, сэр Уильям Гамильтон пристально следит за своей будущей женой Эммой, отмечая ее манеру двигаться: «Стоит ей пошевелить рукой или ногой, как

он тут же восхищается грациозностью и великолепием ее движений». Сходную оценку дает леди Гамильтон Гёте в 1787 году, указав, что производимое ею впечатление развертывается во времени: «Она столь изменчива в своих позах, жестах и выражениях, что в конце концов начинаешь бредить наяву». В XVIII веке характеристики женской походки стали столь многочисленны, что их пришлось разбить на категории. Так, Ретиф де ла Бретон регулярно прибегает к детальному описанию походки восхищающей его женщины, чтобы рассказать о своих предпочтениях и о том, что заставляет его трепетать: поступь мадам Параньон одновременно «соблазнительна и благопристойна», «обольстительный» шаг Манетты объясняется разлитым по ее телу «томлением». Словесный портрет Урсулы Мело вобрал в себя все характеристики, которые только можно отыскать в описаниях XVIII века, — первое впечатление, производимое наружностью, длительность этого впечатления, случайный жест, ореол таинственности: «Она обладала самой незаурядной внешностью, ее голос проникал в душу, от походки и манер веяло сладострастием, ее гибкий стан своей стройностью не уступал осиной талии жительницы Франш-Конте, высокая белоснежная грудь волнующе дышала… На мгновение эта девушка, рассыпающая вокруг себя искры желания, пробудила во мне самые бурные страсти».

Наличие чувств могут также — и это третье следствие — приписывать самой красоте: в XVIII веке предполагалось, что облик формируется непрерывным воспроизведением одних и тех же выражений лица, плоть обретает очертания под воздействием привычек, а повторяющиеся эмоции вырисовывают линии лица. Физиономисты эпохи Просвещения внимательно следят за тем, как чувства человека постепенно запечатлеваются в его внешности: «В человеке все зависит от образования, культуры, от образца, которому он подражает, а не от строения тела и простейшей физиологии». Манеры и черты, прежде чем установиться окончательно, изменяются в соответствии с тем, что человек «испытал» в жизни.

(…)

Детальная «обрисовка» тела Одетты Марселем Прустом, страстное, но контролируемое восхищение увиденным — это одно из самых точных описаний женского силуэта 1910–1920-х годов и его трансформации: «ее [Одетты] тело вырезывалось теперь цельным силуэтом, обведенным одной „линией”, и эта линия, чтобы дать точный абрис женщины, отказалась от пересеченных местностей, от бывших некогда в моде искусственных выступов и впадин, от выкрутасов, от многосложной раскиданности, но она же там, где анатомия допускала ошибку и зачем-то отступала от безукоризненно выполненного чертежа, одним каким-нибудь смелым поворотом выпрямляла естественные отклонения, она исправляла на всем своем протяжении недостатки, свойственные как фигуре, так и тканям. Подушечки, „сиденья” безобразных „турнюр” исчезли так же, как и возвышавшиеся над юбкой, распяленные китовым усом корсажи с баской, в течение долгого времени утолщавшие Одетте живот и создававшие такое впечатление, точно Одетта состоит из разнородных частей, которые никакая индивидуальность не могла бы соединить. Вертикаль „бахромочки” и кривая рюшей были вытеснены выгибом тела, колыхавшим шелк, как колышет море сирена, и очеловечивавшим подкладочную ткань благодаря тому, что тело, как стройная и живая форма, наконец-то высвободилось из хаоса и из пелены тумана низложенных мод. И все-таки г-жа Сван хотела и умела сохранить нечто от прежнего, сочетая это с модами новыми». Эти изменения дополняются удлиненными, устремленными вверх линиями макияжа и прически: выщипанными бровями, приподнятыми скулами, стянутыми волосами. В одном модном журнале 1920-х годов о новых прическах говорится следующее: «Укоротив волосы, она стала выглядеть моложе и стройнее».

Слова «линия», «прямой», «простой» заполонили страницы модных книг. В изображениях тела преобладают вертикальные, устремленные вверх линии. Пропорции тела изменяются, ноги удлиняются, как у сильфиды: в «Безумные» годы «стройные линии» тела систематически ассоциируются с «длинными жилистыми ногами». Длина тела от стоп до пояса, которая, если судить по модным журналам XIX века, долгое время равнялась двойной длине торса, теперь достигает тройной его длины, об этом пишут в тех же самых журналах. «Растяжение в длину» происходит с такой скоростью и интенсивностью, что порой вызывает недоумение у модисток. Журнал «Ваша красота» (Votre beaute) задается вопросом: «Возможно ли, чтобы женщина так уродовала себя в угоду моде?» Новшества телесной эстетики не оставили равнодушной и писательницу Колетт: в своем «Эгоистическом путешествии» 1920-х годов она так отозвалась о женщинах-каланчах: «Модно быть колбасой? Вы станете ею не раздумывая». Впрочем, «сухие геометрические» очертания вскоре будут смягчены, силуэт снова обретет округлые, но значительно более легкие, чем прежде, формы. Это видно на портретах ван Донгена и пейзажах Лабурера, на его картине «Прогулка к маяку» 1925 года всюду присутствуют вертикальные линии. О том же свидетельствует одежда марки «Шанель» (Chanel), приобретая которую женщина, как говорят, «покупает стройность».

Причем все происходящее с линиями женского тела — не только игра визуальных образов или слов. В эпоху между двумя войнами женский силуэт наделяется особым смыслом: «Кто не согласится с тем, что эстетика женского тела — один из важнейших признаков эволюции цивилизации?»18 — настаивает поэт Филипп Супо. Изменение этих линий свидетельствует о продолжающемся поиске ответов на вопросы: вступить ли в конкуренцию с мужчиной, добиваться ли новых свобод? Ответ содержится в постоянной изменчивости этих линий. Словесные описания внешности, а также реклама, значительно изменившаяся за несколько лет, побуждают к раскрепощению: это прослеживается в твердой походке, непропорционально растянутой фигуре женщин, демонстрирующих достоинства дамского белья марки Valis re или Kestos или преимущества «сигар и сигарет государственной табачной монополии». Из образа активной женщины возникает «женщина новая»: «Представляющая в мечтах, что она уже отвоевала для себя хоть какие-то права. По крайней мере право на то, чтобы отказаться от корсета, шагать размашисто, держать плечи так, как ей удобно, и не слишком утягивать пояс на талии». Одним словом, поведение и фигура женщины в это время выглядят убедительно, хотя в повседневной жизни борьба за независимость оказывается куда сложнее.