Анонс
Анонс

Император собственного стиля

 

В НЛО только что вышла книга Аркадия Драгомощенко «Тавтология» — коллекция его новых и более ранних вещей. Классик питерского андерграунда, один из самых «сложных» русских поэтов ответил на вопросы редактора поэтической серии «Нового Литературного Обозрения» Александра Скидана:

 

Александр Скидан: Чем, в твоих глазах, отличается «Тавтология» от твоих предыдущих, в частности, от также программного «Описания» (2000)? За эти десять лет что-то изменилось в твоей поэтике, в подходе к поэтическому тексту? 

 

Аркадий Драгомощенко: Я мог бы сказать, что в моих глазах отличие выражено в обложке, начертании шрифта, наборе случайностей, в которые, например, входят опечатки, иногда угадываемый узор бумаги. На этом можно было бы закончить. Однако, говоря об этом я невольно начинаю видеть саму эту «книгу». Причем, не имея ее перед собой на полке, я вижу ее словно во многих измерениях (если можно найти такому зрению меры) — опять-таки как вещь, осязаемый предмет, далее я вижу ее как все страницы сразу и каждую в отдельности, я «вижу» фрагменты строк, некоторые из них мне знакомы, другие вызывают смутное подозрение, третьи понуждают улыбаться, я вижу вместе с тем, как на страницы падает тень оконной рамы (пишу эти строки днем, солнца прибавилось) и страницы совершенно пусты, я вижу лица тех, с кем доводилось говорить о том или ином сочетании слов, которое может быть найдено в «этой книге», но которые скрыты за другими сочетаниями, я вижу их слова (иногда довольно отчетливо слышу, хотя это может только казаться).

В целом все это позволяет думать, будто никакой предшествующей книги не существовало, что бросает тень сомнения и на существование «этой».

Но поскольку буквальное присутствие «предшествующей» убеждает в обратном, я вынужден позволить себе думать, что за десять лет изменилось всё, не меняясь ни в чем. Ко всему прочему кое-что можно определить следующим образом: способ писания в «прежней» можно было бы сегодня назвать созданием неких форм восприятия, иными словами, высказывание в границах той книги являлось по сути формой восприятия.

В «Тавтологии» писание заключается (книга пока еще не покинула настоящее время) в увеличении скорости исключений ставших со временем вполне излишними дополнительных элементов. Когда-то они были нужны, но отпала надобность в подобного рода чувствовании. Превращение чувствования в опыт так же интересно, как и опыт предельности.

 

А.С.: Корпус новой книги отчетливо делится на «избранное» и новые тексты, т.е. собственно «Тавтологию», писавшуюся в последние годы. Ее драматургия некоторым образом связана с Людвигом Витгенштейном, которому посвящено отдельное стихотворение – «Ludwig Josef Johann» (но тень его различима и во многих других). Чем важна для тебя его философия – и сама его фигура, «история», если угодно?

 

А.Д.: Витгентштейн появился и продолжал появляться непроизвольно. Это можно сравнить с занесенным на крышу или в какое-нибудь иное неуместное расположение тополиным пухом, семенем, которое потом непонятно почему прорастает там, где ему, исходя из обычных представлений, быть не должно.

Когда явлений больше одного, они начинают обустраиваться собственной логикой.

Такая, скажем, загадочность появления Витгенштейна обязана также и мимолетным, однако долгие годы с непостижимой периодичностью происходящим встречам с его работами, но, главное, с ощущением насхватываемой тончайшей незавершенности во всем том, что, будучи связанным с этим именем, окружало меня и продолжает окружать.

Я не хотел бы его цитировать. Все, что бы я ни привел здесь, давно всем известно, и не думаю, что нужно говорить о его положении о языке или о том, что в двух словах можно сказать, что «если бы мы не говорили, мы бы не говорили». Такая, вот, тавтология. Но это не его слова. Впрочем, одна его фраза, мне кажется, здесь будет нужна, чтобы понять, чем, как ты спрашиваешь, важна «его философия», «фигура».

Этой фразой заканчивает свою элегию «Трактат» Петер Форгач (Péter Forgács): «то, что ты рассматриваешь как дар, -- это проблема, которую тебе нужно разрешить». И поэзия, и слова, и книга, и Витгенштейн, и другое, и другое этого другого есть проблема, которую нужно разрешить. Возможно, это один из ряда поводов возникновения самой «Тавтологии».

 

А вот, что сказала об авторе «Тавтологии» поэт Елена Фанайлова: «Пространство Аркадия Драгомощенко не описывается автором, оно им создается. Мое первое давнишнее впечатление от текстов А.Д. – желтый солнечный свет через легкий туман, просторные поля большой неизвестной страны, вряд ли это Россия. А.Д. не служит одной только русской речи, ее матрице, у него на уме есть некоторое количество других: английская (империя), итальянская (империя), китайская (империя). Он император собственного большого стиля, не отгороженного Великой стеной от других стран».