Обсуждение
Цитаты и ссылки

Гуманитарная копилка Кирилла Кобрина Выпуск второй

Март 2011

 

Чем глубже кризис историографии – не только в России, но и в западном мире, – тем больше разговоров об истории, тем больше история продается, рекламируется, рекламирует. «Новое литературное обозрение» реагирует на эту ситуацию двумя книгами: исследованием и мемуарами. Обе на днях отправлены в типографию, соответственно, выйдут в самом скором времени. Первая из них называется «Память строгого режима: История и политика в России», она издается в серии «Библиотека НЗ». Питерский (а сейчас – хельсинкский) историк Н.Е. Копосов, автор уже двух работ, выпущенных НЛО, предлагает в ней обзор эволюции коллективных представлений о прошлом и исторической политики в России 1985—2000 годов. Главное внимание уделяется историческим оценкам советского периода. Вот как об этом сказано в аннотации: «”Битвы за историю” в России рассматриваются в контексте подъема памяти в мире в конце XX — начале XXI века. Российская историческая политика описывается в ее взаимодействии с политикой других восточноевропейских стран, с которыми Россия ведет “мемориальные войны”». Николай Евгеньевич Копосов – медиевист по первой свой исторической профессии. Оттого вполне естественно задать ему такой вопрос: «Какое влияние оказывает Ваш опыт медиевиста, когда Вы приступаете к сюжетам относительно недавней истории, к тому же отечественной? Помогает ли он соблюдать дистанцию - интеллектуальную и эмоциональную?». Вот что ответил автор:

«- Мне часто задают этот вопрос – в самом деле, средневековая Франция и российская современность – далекие друг от друга области исследований. Я рад, что в свое время прошел школу медиевиста - видимо, это была лучшая из возможных школ для историка в СССР. Медиевистика (как и история раннего нового времени, которая по советской классификации считалась частью средневековья) – это, с одной стороны, высокая степень методической изощренности, а с другой – максимальная теоретическая продвинутость. Не случайно, что именно на материале истории Западной Европы, причем в основном до Французской революции, были разработаны основные теоретические модели современной историографии. Конечно, в СССР мы получали в основном школу методической изощренности, но благодаря А.Я. Гуревичу и Ю.Л. Бессмертному в наше поле зрения попадали и теоретические поиски западных коллег, прежде всего - французской школы «Анналов».

Однако не надо забывать, что медиевистика для многих была формой эскапизма – там можно было укрыться от слишком навязчивого присутствия современности, которую нельзя было изучать, не кланяясь ежеминутно «попам марксистского прихода». Те, кто стремился хотя бы к минимальной интеллектуальной независимости, нередко «эмигрировали» в подобные несколько эзотерические области знания. Неудивительно, что в момент крушения коммунистических режимов во многих восточно-европейских странах, в том числе и в России, начался «обратный отток» специалистов по далекому прошлому в современную историю, социологию, политическую теорию – когда всем этим стало возможным заниматься без оглядки на цензора.

Я тоже в какой-то степени проделал эту эволюцию. Правда, занятий XVII веком я не оставил, но центр моих интересов сместился к интеллектуальной истории нового времени и к истории памяти. Причем не только французской, но и российской. Мне трудно представить себе, как можно, будучи историком в России сегодня, не интересоваться проблематикой исторической памяти. Ведь мы живем в обществе, недавно пережившем одну из величайших трагедий в истории человечества – сталинизм. Причем наследие этой трагедии далеко не изжито, оно проявляется в каждом, без преувеличений, аспекте нашей жизни, в сознании каждого – ну, почти каждого - из нас. Именно поэтому и нельзя сказать, что мы не несем за прошлое никакой ответственности – наше общество и мы сами еще не настолько изменились, чтобы оставить прошлое в прошлом. Мы несем ответственность за сохранение аспектов сталинизма в современной жизни, и эта ответственность сродни той, которую несли наши предшественники, сделавшие возможным возникновение сталинизма.

Чем полезен при изучении современной России опыт медиевиста, тем более специалиста по Франции? Не столько тем, что позволяет дистанцироваться по отношению к тому, по отношению к чему дистанцироваться невозможно. Но, скорее, тем, что позволяет увидеть современные российские проблемы в «длительной протяженности» эволюции новоевропейского исторического сознания и в сравнительно-исторической перспективе. Моя книга о современной исторической политике в России именно и является попыткой такого широкого сравнительного подхода».

Вторая историческая книга, которая вот-вот будет напечатана, вовсе не новая, а второе издание выходивших в НЛО в середине девяностых воспоминаний московского купца Н.А. Варенцова. Он прожил очень длинную, драматическую жизнь (1862-1947), после революции остался в России, уцелел во времена «красного террора»… Впрочем, мемуары его заканчиваются 1905 годом, тоже революцией, да не той. Чтение удивительное и поучительное; вот, к примеру, брошенная апропо фраза о некоторых русских купеческих делах конца XIX века: «Я его взял, поручив ему исполнение разных поручений от азиатских и афганских купцов, как-то: покупка зеленого чая для Афганистана, золотой канители в Индии, разных стеклянных и фарфоровых изделий, идущих в Азию в большом количестве, и, кроме того, продажу коконов в Марселе, скупаемых нами в Фергане во время летнего сезона». Торговая глобализация в стиле steampunk.

* * *

А вот нечто критическое. В мини-рецензии («Книжная полка, «Новый мир», 2, 2011) на одну из книг, изданных в НЛО, Ольга Балла сетует (причем совершенно справедливо): «В книге О’Махоуни (к сожалению, нам ничегошеньки — ни в предисловии, ни в послесловии, ни даже в аннотации не сказано о том, кто это такой) симпатична прежде всего объемность взгляда и — при несомненной тщательности анализа — отсутствие категоричных и пристрастных оценок советской жизни, взгляда на нее свысока и стремления “развенчивать мифы”» . Редакторы НЛО обещают исправиться.

* * *

Невозможно обойти стороной политические бури, бушующие сейчас во всем мире. Арабские революции продолжают сметать авторитарные режимы, а в более благополучных странах по-прежнему вспыхивают скандалы из-за той самой «исторической памяти» (в частности, о Второй мировой войне), которой посвятил свою книгу Н.Е.Копосов. Пылающей ливийской современности один букинистический сайт противопоставил прекрасное издание (1817 год) эпистолярия начала XIX века, описывающего нравы этой страны. Автор писем – некая мисс Тюлли (или Талли, Tully); вот аннотация к этому любопытному изданию: “Tully (Richard). Narrative of a Ten Years' Residence at Tripoli in Africa, published from the originals in the possession of the family of the late Richard Tully, Esq., the British consul: comprising authentic memoirs and anecdotes of the reigning Bashaw, his family, and other persons of distinction; also an account of the domestic manners of the Moors, Arabs, and Turks. London: Printed for Henry Colburn..., 1817”. Картинки из «Описания десяти лет проживания в Триполи в Африке» можно посмотреть вот здесь.

Что же до памяти о Второй мировой войне, то вот история о том, как довольно невинная шутка актера и писателя Стивена Фрая привела к срыву съемок документального фильма Би-Би-Си в Японии. Прав был покойный Виктор Цой: «Следи за собой, будь осторожен…».

* * *

Наконец, новости с более мирных фронтов. Литературное краеведение – от вполне невинных книг и статей о родных краях до отзвуков революционнейшей «психогеографии» -- завоевывает европейскую словесность. Одна из столиц такого краеведения – Лондон, главный персонаж толстенного тома Питера Акройда и сотен других, менее гигантских книг. Лондонский район Долстон (на севере города, часть округа Хакни) стал героем совсем свежего романа «Темные времена». Это – не первый текст об этих восхитительных местах; о них сочинил свою уже почти классическую книгу Иэн Синклер (Hackney, That Rose-Red Empire: A Confidential Report), а недавно литературный дебютант Ли Рурк посвятил тамошнему Риджентс-каналу одноименный роман - который, к тому же, вернул интерес интеллектуально-озабоченной публики к столь тонкой материи, как «скука». Автору этих строк также довелось и писать о «психогеографии Долстона», и даже воспевать скуку. Не все же, в конце концов, веселиться и радоваться!