Анонс
Анонс

«Мусоргский гениален, но он гений-самоучка»

Десятки интереснейших бесед с композиторами, дирижерами, музыкантами, актерами, рецензии на главные оперные и театральные постановки, отклики на кинофильмы – все это во втором томе книги Михаила Мейлаха «Эвтерпа, ты?», который скоро выйдет в «Новом литературном обозрении». Известный филолог и писатель, давно живущий на Западе, концентрируется, в основном на русских эмигрантах и их потомках; однако не избегает он и разговоров с героями европейской культурной сцены. Впрочем, даже здесь «русская тема» подробно осбуждается, как например, в беседе с французским классиком музыкального авангарда Пьером Булезом:

 

«— Первый русский композитор, творчеством которого вы заинтересовались, стал Мусоргский?

— Зимой 1943 года, еще будучи студентом, я услышал в Лионе оперу «Борис Годунов». Прекрасно помню эту постановку, потому что она, наряду с «Нюрнбергскими мастерами пения», стала одной из первых услышанных мною опер. Но еще раньше, в детстве, когда я жил в городке Монбризон, неподалеку от Лиона, я знал одного певца — баритона-любителя, который обожал «Бориса Годунова», а самым любимым фрагментом оперы была у него сцена безумия царя Бориса. Мусоргский гениален, но он гений-самоучка.

— Но вы не миновали и Римского-Корсакова?

— Не знаю почему, но даже во времена моей молодости Римского-Корсакова исполняли нечасто. Конечно, играли «Шехеразаду», иногда — сюиту из «Золотого петушка». И еще увертюру «Светлый праздник». Знал, разумеется, его учебник оркестровки. Потом, спустя много лет, я слушал «Золотого петушка» в Парижской Опере. Именно по «Золотому петушку» особенно отчетливо заметно, откуда явился Стравинский. А «Каменный гость» Даргомыжского — сочинение почти любительское.

Что касается Скрябина, конечно, есть вещи, которые мне трудно воспринимать, скажем его мистицизм. Но музыка его, в особенности фортепианная, интересна. Мне довелось слушать Седьмую сонату в исполнении Горовица: необычайно хорошо!

— Эту вещь, с двумя повторяющимися темами, Скрябин как раз назвал «Белой мессой»…

— Но у Скрябина отчетливо видны новаторские идеи в музыке. Знаменитый его аккорд-символ — попытка, достаточно близкая к Шенбергу, но, опять-таки, с мистической окраской, которую я, например, совсем не воспринимаю. Хотя у Шенберга мистицизм тоже есть.

— Сам Скрябин расценивал «прометеевское шестизвучие» как тонически устойчивое.

— За этим аккордом просматриваются Вагнер и Шенберг. Близкий аккорд можно найти, например, в «Зигфриде» (Вагнера я предпочитаю всем другим немецким композиторам). А в «Жар-птице» Стравинского есть моменты, которые необычайно напоминают «Поэму экстаза». Стравинский это признать отказывался, но влияние действительно ощутимо.

Наиболее интересные для меня вещи Скрябина — это, помимо фортепианных произведений, «Прометей» («Поэма огня») и «Поэма экстаза». Я их исполнял довольно часто, сделал запись с пианистом Андреем Угорским и Чикагским симфоническим оркестром. Я, кстати, знал Бориса Шлецера, зятя Скрябина. Борис мне довольно много о нем рассказывал. Жену его, Марину, дочь Скрябина, я тоже знал, в конце жизни она жила в Ницце; умерла лет десять назад.

— Говорили, что, когда Стравинский приехал в Париж после войны, вы находились среди студентов Консерватории, его освиставших? Или это один из многочисленных мифов, с вами связанных?

— Да, это настоящий миф. Действительно, люди моего поколения не очень жаловали музыку Стравинского неоклассического периода. Зимой 1946 года в Париже шла ретроспектива Стравинского, и мы против такой музыки выступали, потому что весь высший музыкальный свет, забыв о подлинных достижениях композитора, приветствовал его неоклассицизм. А когда тебе двадцать лет, ты не только презираешь мнение высшего света, но и демонстративно и выказываешь свое презрение».

 

Напомним, что первый том собрания Михаила Мейлаха «Эвтерпа, ты?» был посвящен балету.