Издательский дом "Новое литературное обозрение"

Джеффри Хоскинг. Правители и жертвы. Русские в Советском Союзе

Хоскинг Д. Правители и жертвы. Русские в Советском Союзе / Пер. с английского В. Артёмова. — М.: Новое литературное обозрение, 2012. — 544 с. ISBN 978-5-86793-978-6

Серия:: 
Historia Rossica

Аннотация

Новая книга известного британского русиста и советолога Джеффри Хоскинга — автора ряда фундаментальных трудов и учебных пособий по истории России и Советского Союза — своего рода продолжение его работы «Россия: народ и империя, 1552—1917 гг.», но раскрывает тему в новом ракурсе и посвящена главным образом положению русских как нации внутри Советской России и СССР на всём протяжении их богатой катаклизмами истории. Кем же являлись русские для Советского Союза — жестокими поработителями других народов или вместе с последними — жертвами масштабного бесчеловечного эксперимента? Развал СССР стал для них потерей себя или освобождением? Книга показывает, что русская национальная идентичность — понятие расплывчатое, содержащее в себе ряд аспектов, которые непросто привести в соответствие друг с другом, даже при анализе проблемы с этнической, «имперской», гражданской и культурных точек зрения. В центре внимания автора — личные переживания и чувства русских и неофициальная сторона их жизни, рассмотренная иностранным историком со стороны, что проливает новый и неожиданный цвет на, казалось бы, знакомую многим по личному опыту тему.

Об авторе

Хоскинг Джеффри

Хоскинг Джеффри

Джеффри Хоскинг - британский русист и советолог.

Отрывок

РОЖДЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА?

 

 

Что думало большинство россиян о стремительном развитии событий начала 1990-х гг., о стране, которую они потеряли, и о той, что обрели? Их отношение к этим вопросам показало исследование, проводившееся Юрием Левадой и Всероссийским центром изучения общественного мнения (ВЦИОМ) в 1991—1992 гг. Левада выяснил, что русские все еще были настроены преимущественно имперски или наднационально и что они считали этнические характеристики сравнительно несущественными, хотя, когда наднациональное государство перестало выполнять свои функции, они часто относили это на счет этнических факторов. Россия виделась им как особая и исключительная страна, безотносительно того, хорошая она или плохая. Они отождествляли себя с СССР в целом и с малой родиной, родным городом или сельской местностью, а не с РСФСР или Российской Федерацией. (Нерусские, напротив, как правило, ассоциировали себя с конкретной республикой.) Русские также были более склонны определять себя в противопоставлении «другим», будь эти «другие» евреями, мусульманами или «Западом». Государство они рассматривали в патерналистском духе, считая, что оно должно всем предоставлять социальные и экономические блага и в случае необходимости обеспечивать защитой. В их представлении государство должно быть иерархическим, скажем, в том, что касается доступа к информации и социальным благам, но иерархия для них являлась моральной категорией, и они не соглашались признавать за кем бы то ни было «незаслуженный» более высокий статус. Русские продолжали ценить «простоту», считая, что людям не следует стремиться больше, чем к удовлетворению основных потребностей. Поразительно, но исследование не обнаружило очевидных признаков «коллективизма», даже несмотря на то что многие русские считали себя ориентированными скорее на коллективное, нежели на индивидуальное. Левада сделал вывод, что Советское государство мешало формированию социальных объединений и «атомизировало» общество.
 

Разномыслия и неопределенность, которыми характеризовался процесс формирования постсоветской России, скоро проявились в выборе символов для нового государства. Трудности вызвал даже сам выбор официального названия: депутаты в конечном итоге остановились на названии Российская Федерация (Россия) — неуклюжем образовании, которое наводило на мысль, что Федерация — это не совсем Россия. Не было принято никакого закона, запрещающего советскую символику, и Российская армия продолжала маршировать под красным знаменем, впрочем, без серпа и молота. Многие русские, в том числе и Ельцин, полагали, что пора вынести Ленина из Мавзолея и провести его нормальное захоронение, но Ельцин этого не сделал, потому что знал, что такой шаг нанесет смертельную обиду коммунистам, составлявшим значительную долю электората. Таким образом, символическое отделение от СССР так и не состоялось. В качестве нового национального флага выбрали бело-сине-красный, но лишь преодолев сопротивление тех, кто связывал его с царским режимом, при котором это был символ торгового флота, или, что еще хуже, с власовским антисоветским движением. Принятие имперского двуглавого орла со святым Георгием, пронзающим копьем дракона, в качестве национального герба, вызвало еще больше споров, так как это был не только царистский, но и сугубо православный символ.

Еще больше споров вызвал национальный гимн. Ельцин отказался от советского гимна и утвердил в этом качестве мелодию композитора XIX в. М.И. Глинки; гимн, однако, остался без слов, потому что Дума так и не утвердила его. На Олимпийских играх 2000 г. российские спортсмены жаловались, что, стоя на подиуме победителей, они попадали в глупое положение, в отличие от спортсменов любой другой страны, не имея слов гимна, когда его играли в их честь. Новый президент Владимир Путин принял важное символическое решение вернуть советский гимн с новыми словами, написанными престарелым поэтом Сергеем Михалковым, который, по невероятной иронии судьбы, 50 лет назад сочинил первый текст советского гимна. Этот компромисс, как кажется, прекрасно отражает двойственную идентичность России, связанной с Советским Союзом и в то же время отказавшейся от него.

18 июля 1998 г. в соборе Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге произошла знаменательная церемония. Здесь, наконец, ровно через 80 лет после зверского расстрела в доме Ипатьева Николая II и его семьи нашли упокоение их останки, найденные в лесу к северу от Екатеринбурга и идентифицированные с помощью анализа ДНК. Захоронение сопровождалось церковной службой, которую провел священник местного прихода. Самое поразительное было то, что отсутствием блистал почти весь российский политический истеблишмент. Службу бойкотировало все коммунистическое и националистическое крыло Государственной думы, не было там и патриарха, и иерархов православной церкви, даже президент Ельцин только в самый последний момент принял решение присутствовать. То, что могло стать моментом национального примирения и согласия относительно, по крайней мере, одной из величайших русских трагедий, сделалось еще одним символом разногласий, которые по-прежнему разделяли русских по фундаментальному вопросу их национальной идентичности. Многие коммунисты не желали отдавать почестей императорской семье ни в какой форме. Другие воздерживались от участия, так как считали, что Николай II был убит в результате «еврейско-масонского» заговора, а тела затем были тайно сожжены. Для тех, кто поддерживал эту версию, «убийство царской семьи — это самое ужасное и зловещее преступление ХХ века. Вот где нужно искать происхождение величайших катастроф нашей страны и всего мира, большевизма и фашизма, массовых убийств… Система Гулага началась в доме Ипатьева, а без Гулага невозможно понять гитлеровские лагеря». Этой точки зрения придерживались не все православные священники, но достаточное их число, чтобы церковная иерархия раскололась и не дала возможности присутствовать на церемонии ни одному из епископов. Так тени великой битвы между добром и злом продолжали довлеть над молодым русским национальным государством.

Сегодня идентичность России все еще не устоялась. И она вполне может принять одну из нескольких форм. Однако они сводятся к двум фундаментальным альтернативам: она может стать русским национальным государством или остаться империей в измененном виде. В первом случае Россия принимает свой статус как одно из большого числа национальных государств в мире, с особой миссией — говорить от лица русских, где бы они ни были. Во втором случае она пытается сохранить свою роль великой державы с доминирующими интересами на территории бывшего Советского Союза и оставляет за собой мессианские идеи для всего мира.

До сих пор Россия колеблется между этими двумя концепциями. Она приняла распад Советского Союза, вместе с существованием отдельного украинского национального государства (проглотить такую пилюлю для русских дело трудное); она вывела войска из стран бывшего советского блока и бывших прибалтийских советских республик, с явной неохотой согласившись с тем, что Европейский союз и даже НАТО могут закрепиться в этих регионах. С другой стороны, она продолжает выполнять имперские обязательства и утверждать имперское влияние вокруг старого Советского Союза, включая оборону таджикской границы, продолжающееся военное присутствие в Молдавии, Центральной Азии и Закавказском регионе. В Чечне, как ни в каком ином месте, она вела себя самым властным имперским образом, навязывая военные, а не мирные решения сложных проблем, бомбардируя города и заставляя их жителей становиться беженцами. Проводя политику решения проблем силовыми методами, она обращалась с русскими, жившими в Чечне, так же жестоко, как с чеченцами. Как выразился один недавний комментатор: «Проблема Чечни лежит между двумя моделями российской государственности и, подобно гаечному ключу, брошенному в машину, препятствует столь необходимой переходной фазе».

Из всех форм, которые может принять Россия, как представляется, скорее всего, возобладает модифицированная имперская идентичность. Угроза международного терроризма усилила эту тенденцию, поскольку убедительно оправдывает действия России за пределами своих границ, при неимении на то международного мандата, и ее очередное соревнование с Соединенными Штатами.

Большинство русских признают, что Советский Союз уже не вернется, но верят, тем не менее, что Россия играет наднациональную роль на постсоветском пространстве, которое официально называется ближним зарубежьем, что подразумевает противопоставление дальнему зарубежью. Для постимперской державы совершенно нормально стремиться к продолжению контактов со своими бывшими колониями: у англичан до сих пор имеется их Содружество, у французов есть Ломейские конвенции. У России есть еще один мотив — беспокойство о стабильности и безопасности в пограничных с ней странах. Так что ее интерес к постсоветскому пространству вполне закономерен, даже если ее методы иной раз носят сомнительный характер. Ввиду приведенных соображений можно с вероятностью ожидать, что на определенное время Россия останется остаточной империей, а не национальным государством.