Издательский дом "Новое литературное обозрение"

Е.А. Вишленкова, Р.Х. Галиуллина, К.А. Ильина. Русские профессора: университетская корпоративность или профессиональная солидарность

Вишленкова Е.А., Галиуллина Р.Х., Ильина К.А. Русские профессора: университетская корпоративность или профессиональная солидарность. - М.: Новое литературное обозрение, 2012. — 650 с.: ил. ISBN 978-5-86793-945-8

Серия:: 
История науки

Аннотация

Монография посвящена корпоративной культуре российских профессоров первой половины XIX века. Исследование проводилось на основе впервые вводимых в научный оборот документов из архивов Казанского, Московского, Харьковского университетов и Министерства народного просвещения. Книга состоит из двух частей: аналитического текста и публикации источников.
Авторы рассматривают профессорское сообщество России как саморегулирующийся механизм. Анализируя архивные документы, посвященные вопросам университетской автономии, способам и целям воспитания студентов, спорам о пределах самоуправления, о назначении и качестве научной работы, исследователи выявляют рождение групповых солидарностей, прослеживают игру лояльностей и формирование профессионального самосознания «русских профессоров».
Для специалистов в области истории, социологии и образования, преподавателей и студентов, а также круга подготовленных читателей, интересующихся университетской темой.

---

Редакция НЛО приносит извинения читателям за пропущенные в тексте фразы, выделенные курсивом:
С. 43: других просвещенных чиновников
С. 44: чиновники сии избираемые из людей просвещенных
С. 56, третий абзац, строка 10: самодержавную форму правления
С. 56, третий абзац, строка 14: православию
С. 56, третий абзац, строка 18: русского народа»
С. 57: удостоенным высочайшего внимания
С. 60: попечитель просит предоставить ему
С. 73: малитися
С. 114: Над стеклянною
С. 149: Русская система и Европейское образование;
С. 150: своих
С. 167, третий абзац, строка 6-7: не забавны и не понятны
С. 167, третий абзац, строка 11: странный обычай
С. 170: Россиею введенный в круг Университетских наук

Отрывок

Ранжирование студентов

 

После резкого поворота в образовательной политике (начало 1830-х годов) министерство предписало профессорам отступить от принципов церковного воспитания и осваивать опыт воспитания военно-учебных заведений. Нормативный университетский студент Николаевской эпохи описан в «Инструкции инспектору студентов», которая была разработана для Московского университета (1834). Чуть позже такие же тексты составили и приняли профессорские советы Харькова и Казани. И если казанские профессора скопировали московский текст почти дословно, то харьковчане проявили инициативу и переработали часть его положений. Например, в их инструкции отсутствовали пространные рассуждения о значении церковного послушания, о возрастных особенностях студентов и более рациональными были объяснения требуемых норм (так, если курение табака в казанской инструкции запрещалось потому, что «показывает дурные наклонности» учащихся, то в харьковской — «для безопасности от пожара»). Но министр С.С. Уваров инициативы харьковских профессоров не оценил и потребовал единства действий всех императорских университетов, общности принципов воспитания и норм оценки воспитанника. В результате инструкция Московского университета получила статус государственного закона.

Усиливая контроль над производством университетских специалистов, попечитель М.Н. Мусин-Пушкин собирал списки казенных и своекоштных студентов. Они представляли собой таблицы со следующими рубриками: «отличные», «хорошие», «средственные» и «исправляемые» студенты. В категорию «отличные» попадали воспитанники, которые в течение года не подвергались ни выговорам, ни замечаниям, а «хорошими» считались только те, кто либо ни разу не переступил границу предписанной в правилах нормы, либо с послушанием принял замечания начальства. Характеристики «средственные» и «исправляемые студенты» включали тех, у кого наблюдались девиации в поведении.

В начале Николаевской эпохи к числу серьезных правонарушений студента относилась «грубость». Не менее серьезными проступками считались «непокорность», «своевольство» и «сварливость». Под «особенный надзор» попадали учащиеся, замеченные в «хладности в делах Веры». Далее в иерархии прегрешений стояли: «непослушание», «нетрезвость» (как единичная, так и повторяющаяся; как без последствий, так и с последствиями, нарушающими спокойную жизнь горожан) и небрежное исполнение христианских обязанностей. Редкое посещение лекций, своевольные отлучки из университета и резвость считались «легкими» проступками. А «лень», «нескромность» и «ветреность» воспринимались в качестве общих свойств студиозусов, входивших в списки средственных воспитанников.

Инструкция инспектору студентов, которая дополнила и разъяснила нормы университетского поведения, различала «проступок» и «вину». Первый совершается «от легкомыслия и незрелости ума» и исправляется «увещанием, выговором или простым арестом, не долее семи дней». Вина «имеет источником злую волю или ложное направление разума», наказывается «строгим выговором или заключением в карцер от одного до семи дней». Рецидив проступка, совершенного в третий раз, отягощал вину студента, что влекло за собой для своекоштных — исключение из университета, а для казенных студентов — отдачу в рекруты.

В данном тексте были детализированы все формы наказания и статус «университетских преступников». Например, «студент посаженный под арест», согласно инструкции, «содержится в особой комнате, но имеет постель, получает обыкновенную пищу от стола казенных студентов и может заниматься и иметь при себе книги». «Студент, посаженный в карцер», «содержится под строгим караулом, не имеет своей постели и не получает пищи, кроме хлеба и воды. Он посещается Инспектором и его Помощником для наблюдения за состоянием его здоровья». В формализме этих строк не осталось и следа от отеческого попечения.

В этой ситуации профессора могли либо смягчать строгость предписанных законов, либо следовать им буквально. Студенческие мемуары содержат примеры того и другого. О харьковском ректоре И.Я. Кронеберге выпускники припоминали, что у него «редко срывалось с языка слово карцер, зато эта последняя мера наказания имела свое значение. А при В.Я. Джунковском, который за всякий поступок [...] всенепременно посылал студента в карцер, — посидеть в карцере не более значило, как провести ночь вне своей квартиры, у своего товарища, где предоставлялись все удобства, тем более что в карцер супруга ректора [...] частенько присылала заключенным чай и ужин. При Кронеберге [...] попасть в карцер [...] значило посидеть сутки или более в совершенном уединении, под замком, на хлебе и воде».

Иерархия студенческих преступлений менялась в правительственных текстах по мере разворота политического курса и усиления страха верховной власти перед революционной инфекцией. Поэтому уже в 1830-х годах на вершине пороков оказалось участие в повстанческих движениях. Соответственно, самыми злостными были уже не «дерзкие», а «неблагонадежные» учащиеся.

Наряду с общим правительственным документом (устав 1835 года) во второй половине 1830-х и в 1840-х годах профессорские советы разработали множество нормативных текстов, которые детализировали условия студенческой жизни: правила вступления в университет, перевод с одного курса на другой, правила для бедных («реально нуждающихся»).

В 1840-х годах сращивание интересов попечителей с профессорскими советами объединило их в борьбе за расширение студенческого состава университетов. Те и другие направляли министру просьбы разрешить принимать в университет без экзаменов отличных выпускников гимназий. Подобное право было даровано некоторым гимназиям Московского и Санкт-Петербургского учебных округов. Для «всех прочих» обязательным условием оставался экзамен как способ к приведению гимназий в соответствующее желаниям правительства состояние. Попечитель должен был предоставлять министру список учеников, которых «считал достойными» учиться в университете.

В 1830—1850-х годах воспитанием студентов в университете занимались специально нанятые для этого отставные военные. Они привнесли в отношения со студентами иной стиль поведения. И поскольку инспекторы подчинялись попечителю, то воспитание и благонравие студентов ушло из компетенции профессоров и стало исключительно государственной заботой.

В условиях отчуждения преподавателей от студентов и упадка университетского преподавания (конец 1840—1850-е годы) в инструкциях и правилах студенты стали описываться не как совокупность отдельных учащихся, а как опасное «сословие» или «корпорация». Плохо знающие своих воспитанников профессора, по признанию Э.А. Янишевского, смотрели на них «как на неприятельский лагерь», ожидая организованных враждебных действий (например, освистания).

Личное общение и забота о нуждах конкретных воспитанников заменились формализмом инструкций, деятельностью комиссий и введением специальных должностей для контроля за студентами. Освобожденные от общения со студентами советы университета придумывали искусные формулировки для всеобъемлющего описания случаев их девиации и ее пресечения. Но, несмотря на титанические усилия университетских педагогов, воспитанники все более выходили из-под их влияния, а принуждение не рождало в них послушания.

Более того, в начале следующего царствования и в обстановке критического переосмысления прожитого попечитель Санкт-Петербургского учебного округа Г.И. Филипсон признал кризисное состояние университетской жизни, а также неэффективность ранее использовавшихся методов полицейско-бюрократического воздействия на студентов. «Радикальнаго улучшения, — писал он, — нельзя ожидать от какой-либо новой регламентации, которая может опираться только на материальной силе, а ее вмешательство в дело просвещения одинаково вредно, при успехе и неудаче».